Приехал Одушко – он оказался хорошим человеком, сразу взялся за работу (в том числе и за общественную), а я остался в ЦНИЛе и стал доделывать диссертацию. Вскоре приехала комиссия проверять работу действующего ректора – Рыбалко.
Комиссия была очень серьёзная, задание у неё было одно – убрать Рыбалко с должности руководителя института. Он был объективно больной человек, ему нужен был отдых и соответствующее лечение. Прислали к нам профессора из Красноярска – анатома Макарова Александра Каллистратовича – он был проректором в Красноярском мединституте. Это был авторитарный, требовательный и довольно суровый человек. Он был недоволен всем, очень многое хотел переделать, разговаривал он с любым сотрудником грубо и императивно, никаких возражений он не принимал.
А ЦНИЛ стал потихоньку разваливаться – министерство сокращало количество сотрудников, новый ректор отбирал помещения, сократилось ассигнование на реактивы и другие приобретения. Появился новый секретарь парткома, совершенно ничего не понимающий в медицине. Всё это создавало очень сложные условия в работе. И я решил уйти с должности заведующего, просто работать рядовым старшим научным сотрудником в биохимическом отделе ЦНИЛС, завершать оформление докторской диссертации. Всё это я изложил в докладной записке на имя ректора. Через несколько дней меня в конце рабочего дня вызвал ректор. Разговор с Александром Каллистратовичем был для меня полной неожиданностью. Он посмотрел на меня и сказал: «что Вы, Павел Моисеевич, делаете? ЦНИЛ ведь уже почти развален и завтра будет и того хуже, Вы ведь работаете в вузе, я переведу Вас на кафедру биохимии доцентом, а после Вашей защиты докторской – там будет видно». Я ответил ему, что я сейчас вряд ли справлюсь с обязанностью доцента и, если можно, временно, до защиты докторской, переведите меня на должность старшего преподавателя, чтобы у меня была возможность завершить написание диссертации. «И ещё, – спросил я, – когда я могу считать себя работником кафедры биохимии, с какого числа?». «С сегодняшнего», – ответил ректор.
Кафедральный коллектив встретил пополнение, мягко скажем, довольно холодно, если не сказать больше. Они были очень обеспокоены, что с моим приходом кого-то сократят. Я спросил у Макарова, насколько эти обозрения обоснованы, он ответил, что всё в порядке и никого не уволят. Но, всё равно, кафедральный коллектив шумел, как растревоженный улей. Я попросил у ректора и у и.о. исполняющего временно обязанности заведующего кафедрой доцента Булавинцева вести первое время минимальное количество групп для окончательного завершения диссертации и представления её к защите.
Дело подходило к концу, очередная реорганизация ВАКа завершилась, советы по присуждению ученых степеней уже стали работать, и я запросил Институт гигиены труда и профзаболеваний им. Обуха (г. Москва) о возможности защищаться в совете этого института. Мне ответили, что сейчас совет по защите диссертаций перегружен и образовалась большая очередь, поэтому мне лучше поискать совет в своём регионе проживания. Я остановил свой выбор на Томском государственном медицинском институте. Защита прошла удачно. Выполнив все предусмотренные требования, я стал профессором по кафедре биохимии.
Одушко тяжело заболел. Но он всё-таки ездил пристраивать диссертацию в Томск, в Ленинград, собирался в Киев – везде ему вежливо отказывали. Он вернулся в Иркутск, лег в терапевтическую клинику и вскоре скончался от неоперабельного рака желудка. Человек он был хороший, отличный педагог, заботливый и трудолюбивый заведующий кафедрой. Я размышлял о том, можно ли выполнить докторскую, работая на теоретической кафедре медицинского института. На клинической кафедре можно набирать материал для работы легко – там есть интересующие врача больные, можно сопоставить результаты до и после лечения, можно и выявить, что получилось в отдаленный период. На теоретической кафедре это всё сделать гораздо труднее, а времени для такой работы не хватает.
Хоронили Николая Петрович Одушко мы трудно – был мороз, короткий световой день. С трудностями, в темноте, мы завершили эту печальную процедуру.
