Но даже сквозь эту ленивую болтовню отчетливо виделось – бизнес-среда меняется. Постперестроечные авторитеты, отвечая на вызов мировой экономики – с большей или меньшей уверенностью, – возвращают бразды правления в свои руки. Градус по шкале уверенности, казалось, был пропорционален жареным фактам из биографии светил бизнеса. И тут не везло никому. Героям девяностых помогали выдержка, сноровка и непросто нажитое бесстрашие. Но опыт прошлого и подводил – может, потому, что нажитый в нулевые лоск не слишком коррелировал с бесшабашной молодостью, где какой-то молодой, умный и борзый физтеховец в спортивном костюме Adidas «брал» завод, а когда его оттуда выносили со сломанными ребрами, он уже просто брал и возвращался.
День ото дня все запутывалось, активы перераспределялись, в том числе и в пользу государства, действующего умно, тонко, неумолимо. Со стороны же казалось, что ровным счетом ничего экстраординарного не происходит. Вероятно, и в пору залоговых аукционов нервы были напряжены только у самой просвещенной верхушки, а люди просто жили, как живут во все времена.
Залог успеха сейчас – не списывать себя раньше времени. Проиграют те, кто не сможет отказаться от размеренной жизни с ее наращенным искусственно лондонским благообразием. Выиграют те, кто задвинет все свои побочные интересы на второй план, вернется в лихие времена, когда все только начиналось. Размеренному увальню чуть за сорок вряд ли было бы по силам то, что на сегодняшний день – факт биографии, и вряд ли будет по силам выпутаться из долгов, схем финансирования и сохранить бизнес.А соблазн велик – Москва все еще гуляет. И будет гулять долго. По инерции.
Когда я просыпался, то тут же будил ее. Правда, сначала смотрел, просто смотрел несколько секунд. Поворачивался к ней, заключал в объятия, проводил ладонями по коже, ощупывал, чувствовал ее руки, бедра. Крепко прижимал к себе – как можно крепче, наверное, ей было больно. И задерживался на мгновение – прекрасное мгновение.
Очень нежная кожа, холодные ноги, мое тело…
Проводил пальцем по губам, а другой рукой был уже внизу.
Она улыбалась, еще сонная, не открывая глаз.Я разворачивал ее лицом к подушке. Нежно-нежно. Ощущал ее сильнее, обнимая сзади. Потом она говорила, что именно так ей нравилось больше всего, что она чувствует себя защищенной, нужной, и ей тепло, во всех смыслах.
Сейчас я понял, что это был всего лишь сон. Не она, не моя прежняя жизнь, хотя, может, и она – сон… Когда мы с ней разлучались, чаще по моей вине, после двух месяцев врозь всегда казалось (или иногда? – вот что значит правильный подбор слов, у нее это получается лучше, чем у меня), что нас никогда и не было. Что это все фантазия, нелогичная, несуразная. Что наши взаимные претензии существуют отдельно от нас, недостойны нас, умных, цивилизованных, образованных людей. Что «мы» – это теоретически очень хорошая идея, но практическое ее воплощение на редкость дурацкое и несуразное. И лучше забыть о нас, чтобы потом, встретившись, не испытывать неловкости после всего того, что было однажды сказано.
Но все эти ощущения… Самая большая проблема – и самое большое счастье для меня сейчас – это то, что мы телесны. Счастье в несчастье. Если бы было иначе, не было бы тех воспоминаний, флешбэков, где есть только мы. Где мы любим друг друга. И наш разум неотчуждаем нашему телу, которое имеет память. Хотя некоторые ночи я не помню, они были слишком хороши.
Как-то она заставила меня смотреть польский фильм «Мои ночи прекраснее ваших дней» с Софи Марсо. Как и все предыдущие, досмотреть его до конца нам не удалось.Очень красивое название, сентиментальное, но прекрасное. Режиссер снимал любимую женщину, я его понимаю.
Поезд прибывает на станцию, из поезда выходят пассажиры, вот они идут по перрону Двадцать восьмого декабря 1895 братья Люмьер продемонстрировали все это на экране. В зале сидели зрители – такие же люди, как там, внутри, по ту сторону действительности.
Первым делом – сенсация, а много позже – такое же искусство, как и кино художественное.
И появились характеры, исполнители, диалоги. Те же вечные сюжеты – жизнь, любовь, умирание, и через все эти шумы – повседневность.
В наши дни документалистика кажется островком гуманизма и вечных ценностей, ответственности, какого-то небезразличия – в блестящем море развлечений, художественного кино для масс.
Нам говорят, что это правда, и чаще всего показывают смерть. Иногда просто смерть, но в удачных примерах. Смерть, только с большой буквы. Как и Жизнь. Как и Любовь. Может, без пиетета, но с уважением, с учетом ее существования. Ведь если люди научатся принимать в ней противника, относиться должным образом, их шансы победить в партии увеличатся – не уважать противника легкомысленно.Но дело еще и в том,
