Он устало закрыл глаза. В последнее время самочувствие было стабильно хорошим. Это не удивляло, но и в привычку не вошло. Усталость, конечно, настигала его быстрее, чем до болезни. Хотя существенной разницы не заметно – просто тогда он постоянно был в действии и редко высыпался.
«Ты не успеваешь думать, ты просто делаешь то, что нужно. А о себе думать времени вообще нет» – так говорила лондонская Кэтрин про их тогдашнюю работу.
В то время, когда кризиса не было и в помине, она приняла решение – раз в неделю выделять четыре часа только для себя. Сделать маникюр, маску на лицо, сходить на массаж. И если для невовлеченного человека это звучит странно, то любой инвестбанкир, любая девушка инвестбанкира, все те, кто хоть раз рассматривал для себя эту карьеру, тут же закивали бы с уважением. Таким был этот мир до кризиса – серьезные нагрузки, хорошие деньги, огромные возможности. И будет таковым после, изменится разве что название деятельности да и функционал. Все равно что-то подобное будет.Но для своей жены он никогда не хотел такой карьеры. Маше нельзя было ничего «запретить», иначе он пошел бы и на это. Ему повезло, что ей с рождения хотелось весь мир, а не просто офисный
В Маше не хватало силы и упорства Кэтрин, Кэтрин не хватало ума и силы Маши. Обе они были своенравны и могли обходиться без мужчин. В Кэтрин, очевидно, было больше от него самого, что в свое время не могло не подкупить. Хотя, может, она просто оказалась рядом, когда было чуть меньше дел, чем обычно, а женщины из баров – на одну ночь – успели поднадоесть.
Есть такие вещи – гуманитарные, – как риторика, например. Очень интересно, как это гуманитарное начало ты впускаешь в свою жизнь, а потом оно преломляется в тебе так, как ты и предположить не мог. Иногда мне кажется, что я сказал слишком мало, иногда – наоборот. Наверное, я все-таки наговорил много лишнего, а из существенного – почти ничего. Игра в слова – игра в классики. По каким-то правилам на шаге икс ты можешь развернуться – сменить убеждения, гражданство, страну, поверить во что-то или, наоборот, разувериться, – и это не противоречит правилам игры. Ход назад – тот же ход вперед, все зависит от ракурса. Но есть много вещей, которые так просто не изменить; есть отдельные слова, которые все еще пульсируют в чьих-то висках. Не все подвластно нашей запоздалой воле, мы пишем жизнь начисто, нет никакого черновика, это иллюзия.
Когда-то было неприлично не верить в Бога, когда-то – наоборот. Сейчас в рамках приличия препарировать смерть, жизнь, а наравне с ними какие-то незначительные действия. Свобода слова и суждений с изнанки – очень много слов, почти невыносимо.
Люди и в самом деле умирают – и политики, и ученые, и соседи по лестничной клетке. Это не реалити-шоу. Они умирали и раньше – до изобретения телевидения, Интернета, блогов, форумов, социальных сетей. Они никогда не прочитают о себе эти надписи: «Покойся с миром, такой-то». Иногда из уважения к человеку лучше всего просто помолчать.Но для этого надо быть мыслящим существом.
Я мог бы показать кому-то мир, дать кому-то жизнь. Было слишком много слов – других, но таких же пустых. И все проходило гладко – слишком гладко, слишком мимо. Чтобы идти вперед, нужна сила трения, нельзя жить гладко, такая жизнь ни к чему не ведет. Слишком много суеты, слишком много «завтра», этого бесконечного подавляющего дня, который наступит через десять лет. Жизнь взаймы у сегодняшнего дня.
Я ничего не помню, и это проблема. Меня куда-то несет, трудно сказать, по течению или нет. Просто несет, день за днем, месяц за месяцем. Кого-то я совсем уже не помню, новый день – новые люди. Трудно сохранять, как это говорят, свой
А я люблю людей, не хочу их терять и тем более обижать. Но иногда это бремя общения так угнетает. Особенно если это какие-то чужие люди, не подсвеченные изнутри, что-то хотят от тебя, а ты делаешь вид, что тоже чрезвычайно рада их видеть и рассыпаешься в любезностях. Приходится, это же вежливость.
А еще у меня есть моя маленькая тайна. И если я могу обозначить это так, то да, я сама себе противна. Я не рассказываю о нем никому. Некому рассказывать. Те, кто помнят нас, не спрашивают. У них дети и семьи.
