В какой-то момент поцелуй изменился, став голодным, резким и крепким. Объятия, превратившись в стальной капкан, не давали возможности двинуться ни на миллиметр, но я только плавилась и пылала от подобной невозможности что-то сделать. Руки сжимали, губы прикусывали и воровали дыхание.
В какой-то момент я попыталась вырваться, стараясь избежать неприятных, жгучих ощущений, но руки держали крепко, а губы так нежно целовали шею, что пламя почти мгновенно вспыхнуло снова, вскипятив кровь и затмив все вокруг.
Жар крутил и выворачивал, заставляя выгибаться. Быть ближе, цельнее. Казалось, я просто ослепла и оглохла, слыша только грохот сердца в ушах, видя только искры в глазах Хакона. Было и невозможно хорошо, и так удушающее плохо, что тело готово было взорваться от напряжения. Каждый нерв натянулся и звенел, отзываясь на прикосновения. Совсем задыхаясь, не в силах справиться с жаром и тяжестью собственного тела, в какой-то момент я просто взорвалась на тысячи мелких сияющих искр.
Тело потеряло границы, став вдруг легким и совсем невесомым, как облако. Довольно, сытое облако.
Вот оно как, оказывается.
Позднее, томное утро началось так плавно и неспеша, что впору было и вовсе не покидать постели. Тело не желало собираться, нежась и прислушиваясь к эху ночных событий. Задумавшись на мгновение, решила, что может и могла бы привыкнуть к такому. Может, обычная семейная жизнь мне так же доступна, как и всем остальным тенгу. Единственное, что омрачало эту мысль – ожерелье. Золотое украшение с яркими камнями жило своей собственной жизнью, оказывая влияние, кажется, на каждое из моих решений. Не приходилось сомневаться, что артефакт подействовал и на мое сердце. Еще никогда я не чувствовала себя настолько цельной. Впрочем, до этого утра я не ощущала себя и такой удовлетворенной. Не стоило отрицать. А это вызывало целую вереницу вопросов, первым из которых был весьма важным.
Могу ли я снять ожерелье без потери целостности своего тела?
Разглядывая узорчатое плечо Хакона, на удивление удобное для сна, выделила первую часть. А могу ли я снять ожерелье вовсе? Насколько привязчив артефакт к своему носителю? По сути, я очень мало знаю об этом украшении. Какие могут быть последствия у всего этого? И да, смогу ли я вернуться домой, если Брисенгамен так и останется на моей шее? И как поведут себя асы, если узнают, что один из артефактов на мне?
– Слишком много мыслей, – мужской палец легко ткнул в складку, собравшуюся между бровями, слегка отвлекая от невеселых дум. Приподняв голову, посмотрела на хримтурса. Мне невероятно нравилось его непоколебимое спокойствие в любой ситуации, словно в жизни не бывало глобальных и серьезных проблем, которые требовали бы беспокойства. Мне самой, при достаточно резком характере, этого не хватало. Подтверждая впечатление, великан чуть улыбнулся. – Нет ничего нерешаемого, достойного того, чтобы поселиться на твоем лбу в виде морщин. Что беспокоит тебя, птица?
– Я хочу снять Брисенгамен.
– Ожерелье мешает или как-то влияет на тебя? – взгляд стал серьезнее и суровее.
– Не уверена, что в плохом ключе, но нужно проверить. И я не люблю неуправляемых вещей. Сама невозможность снять ожерелье меня угнетает.
– Для начала стоило бы доставить росток в дом родителей, а после мы можем отправиться к цвергам. Среди них достаточно мастеров, способных разобраться в древнем артефакте. По крайней мере, в той степени, что нужно тебе.
Задумавшись, я вновь положила голову на плечо великана. До чего странно. Нужно было пройти насквозь почти девять миров, чтобы найти подходящее место для сна. От чего-то в душе, если таковая имеется у существ подобных мне, очень ясно крепло ощущение, что более подходящего мне не отыскать. И во второй раз так уже не повезет.
Как жаль.
– Мне не нравится твое настроение, – крупная ладонь легко провела по волосам.
Что ж, мне оно не нравится и самой, но осознание счастья не менее важно, чем осознание того, что оно не будет долгим. По крайней мере, так мне всегда казалось. Люди, в своих коротких жизнях несчастны от того, что не понимают: благие времена не длятся вечно и стоит ценить их, чтобы позже не жалеть об утраченном.
– Все хорошо, – тихо отозвалась, пряча глаза.
– Только на словах. Почему у меня такое чувство, словно внутри ты рыдаешь.
Странные, но такие точные слова вызвали легкий спазм в горле. Обнимая великана, я уже страдала о грядущем прощании с ним. Ворона не может быть с хримтурсом. Так не положено.
– Эй,– Хакон вдруг сел, увлекая меня за собой и нежно сжимая в объятиях. А я, словно совсем незнакомое существо, была готова разрыдаться о невозможном, недопустимом будущем.
