Не больше двух-трех часов отделяют Владыку от того мига, когда и сам он, и его мечты об Империи канут в омут прошлого. Как и прежде, народы будут проклинать его имя, но уже без былого страха. Потом уйдет и ненависть, и станет он для мира чем-то вроде Гитлера, Наполеона или Чингисхана. На какой-то недолгий срок обиталищем его имени станет зыбкая почва той страны, что разделяет историю и миф, а затем мир и вовсе прекратит думать о нем. И превратится он в одного из рядовых тех безымянных легионов, что полегли, пытаясь воплотить в жизнь его волю.
Далеко к югу фиолетовый сполох огня вдруг высветил угловатый контур горы. Прошли, казалось, века, прежде чем балкон, на котором стоял Владыка, содрогнулся под действием подземной взрывной волны, пронесшейся где-то внизу, в толще скал. Еще позже послышалось эхо могучего грома. Неужели они уже так близко? Не может быть! Владыка пытался утешить себя мыслью о том, что какая-нибудь шальная торпеда просто прорвалась через сужающуюся линию фронта. А если нет? Значит, времени осталось еще меньше, чем он опасался!
Фигура Начальника штаба выплыла из тени и приблизилась к перилам. Суровое лицо Маршала (человека, стоявшего на второй ступени в иерархии всемирной ненависти) было испещрено морщинами и усеяно бусинками пота. Он не спал уже много суток подряд, и мундир, когда-то роскошный, теперь измялся и обвис. Но глаза, пусть и неизъяснимо усталые, даже сейчас, накануне разгрома, смотрели по-прежнему твердо и непоколебимо.
Все, что он мог сделать, уже было сделано, и Маршал молча ждал последних распоряжений.
В пятидесяти километрах вечный, окутанный снежным туманом пик Эвереста вспыхнул мрачным кровавым сиянием, отразив зарево гигантского, скрытого горизонтом пожарища. Но Владыка не шелохнулся. Лишь когда над его головой с дьявольским воем пронеслась стая торпед, он наконец повернулся и, в последний раз взглянув на мир, который ему более не суждено будет увидеть, спустился в подземелье.
Лифт нырнул на триста метров вниз, и гром сражения замер вдали. Выходя из шахты, Владыка на мгновение задержался, чтобы нажать потайную кнопку. Маршал даже улыбнулся, услышав грохот рухнувшей над ними скалы. Теперь и погоня, и побег стали одинаково невозможны.
Как в старые добрые времена, горстка генералов вскочила на ноги, едва Владыка вошел в комнату. Он оглядел стол. Все здесь: даже в предсмертный час не нашлось места предательству. В тишине Владыка приблизился к своему привычному креслу, стараясь успокоиться и собраться с мыслями для последней, самой трудной речи. Он чувствовал, как в душу его вгрызаются раскаленные взоры людей, доведенных им до краха. А за их спинами он видел эскадроны, дивизии, армии, кровью которых были запятнаны его руки, безмолвные тени загубленных народов, которым уже не возродиться никогда.
Наконец Владыка заговорил:
— Это наша последняя встреча, господа. Нам больше нет нужды строить планы и изучать карты. Флот, составлявший нашу гордость, построенный и лелеемый нами, сейчас бьется над нашими головами, бьется до последней капли крови. Через несколько минут в небе не останется ни одной из машин, которых прежде были многие тысячи.
Я знаю, что никто из присутствующих здесь не допускает и мысли о сдаче на милость победителей, даже окажись она возможной, и, значит, скоро вам предстоит умереть прямо здесь, в этой комнате. Вы верно служили нашему делу, вы достойны лучшей участи, но, видно, не судьба… И все же я не хочу, чтобы вы считали нашу неудачу полной. В прошлом, как вы неоднократно замечали, я строил свои планы с учетом возникновения любых мыслимых обстоятельств, включая самые невероятные. Поэтому нет смысла удивляться тому, что я оказался готовым даже к поражению.
По-прежнему оставаясь непревзойденным оратором, он сделал эффектную паузу и с удовлетворением заметил на усталых лицах слушателей выражение внезапного настороженного любопытства.
— Открыв вам свою тайну, я ничем не рискую, — продолжал он. — Враг никогда сюда не доберется: вход уже похоронен под слоем камня толщиной в несколько сот метров.
Никто не шелохнулся. Лишь Министр пропаганды внезапно побледнел, но тут же вновь взял себя в руки. Однако не настолько быстро, чтобы это ускользнуло от внимания Владыки, который усмехнулся про себя при виде запоздалого подтверждения своих давних сомнений. Впрочем, теперь это не имело особого значения: и действительные, и мнимые приверженцы — все они умрут вместе. Все, кроме одного.
— Два года назад, — продолжал Владыка, — когда мы проиграли битву за Антарктику, я понял, что более нельзя быть уверенным в победе, и заблаговременно приготовился к сегодняшнему дню. Тогда враги уже поклялись лишить меня жизни. На Земле я скрываться не мог, а надежд на восстановление нашего могущества становилось все меньше и меньше. И вот нашелся еще один выход. Пусть и продиктованный отчаянием, но все же выход.
