Тревиндор молча стоял у кушетки, на которой возлежал Владыка. Переполнявшая его радость заглушала сейчас всякое разочарование, если он таковое и испытывал. Как бы там ни было, одиночество ему больше не грозит, будущее не так страшно. Он уже не один на Земле. У него будто камень с души свалился. Отныне он не одинок… он не одинок! Подавляя все остальное, эта мысль как молотом стучала у него в мозгу.
Владыка снова зашевелился, и обрывки его мыслей полезли в голову Тревиндору. В мозгу наблюдавшего стали складываться картины знакомого Владыке мира. Сначала Тревиндор никак не мог ничего из них уразуметь, потом вдруг, будто разбитые черепки стали каждый на свое место, все объяснилось. Его захлестнула волна ужаса при виде страшной картины: воюющие нации, охваченные огнем города, умирающие в муках люди. Что ж это был за мир такой? Подобными игрушками, согласно легендам, доходившим с незапамятных времен, человек забавлялся на заре истории Земли, но потом вырос из них, оставил их вместе с детством. Не может быть, чтобы они вернулись!
Отрывочные мысли становились все отчетливее и даже еще ужаснее. И впрямь этот изгнанник вышел из кошмарного века, неудивительно, что он бежал от него.
Пока Тревиндор с болью в сердце наблюдал за чудовищными картинами, мелькавшими в мозгу Владыки, до него вдруг дошла горькая истина. Нет, это не изгой, ищущий убежища от века ужаса, а сам творец этого века, пустившийся в путь по реке Времени с единственной целью — распространить заразу на более поздние годы.
Страсти, которых Тревиндор и представить себе не мог, проходили, будто на параде, перед его взором: честолюбие, жажда власти, жестокость, нетерпимость, ненависть. Он попытался было отключить свой разум, но обнаружил, что уже не в состоянии сделать это. А грязный поток безудержно катился, отравляя все уровни его сознания. Вскрикнув от боли, Тревиндор выбежал в пустыню и разорвал цепь, связывавшую его с этим пагубным разумом.
Ночь была очень тихая — Земля давно от всего устала, не дули даже ветры. Тьма сокрыла все. Однако Тревиндор знал, что мыслей того, другого, разума, с которым он теперь должен сосуществовать в этом мире, она сокрыть не может. Оказавшись совершенно один, он думал, что нет ничего ужаснее. Но теперь-то он знал, что есть вещи гораздо страшнее одиночества.
Тишина ночи и сияние звезд, бывших некогда его друзьями, успокоили душу Тревиндора. Он неторопливо повернулся и, тяжело ступая, пошел обратно — он собрался совершить такое, чего не совершал еще ни один человек его рода.
Владыка уже стоял на ногах, когда Тревиндор вошел в шар. Вероятно, намерения последнего каким-то образом передались первому: он был очень бледен и дрожал не просто от физической слабости. Тревиндор решительно заставил себя еще раз заглянуть в мозг Владыки и чуть ли не отпрянул при виде хаоса противоречивых чувств, насквозь пронизываемых тошнотворными вспышками страха. Из этой бури возникла лишь одна дрожащая связная мысль:
— Что вы задумали? Почему вы на меня так смотрите?
Тревиндор не ответил, стараясь держаться подальше от этой скверны, набираясь решимости и сил.
Смятение в голове Владыки достигло предела. На мгновение его нарастающий ужас вызвал в мягкой душе Тревиндора нечто вроде жалости, он заколебался. Но тут же вновь вернулась картина разрушенных пылающих городов, и эта минутная слабость прошла. Всей мощью своего сверхчеловеческого интеллекта, поддержанного тысячами веков умственной эволюции, он ударил стоящего перед ним человека, и в разум Владыки, уничтожая все остальное, хлынула одна-единственная мысль — мысль о смерти.
Устремив перед собой дикий взгляд, Владыка мгновенно замер. Его легкие прекратили работу, дыхание остановилось, кровь, пульсировавшая в его жилах и столь долго пребывавшая в покое, теперь застыла уже навсегда. Без единого звука Владыка рухнул на пол.
Тревиндор очень медленно повернулся и вышел в ночь. Тишина и пустынность мира окутали его, будто покрывало.
Песок, освобожденный наконец от препятствий, стал пробиваться в открытые порталы гробницы Владыки.
Питер ван Риберг поежился от холода, как и всегда, когда бывал в кабинете Стормгрена. Посмотрев на термостат, он пожал плечами и с шутливым смирением произнес:
— Знаете, шеф, нам будет очень жаль, когда вы нас покинете, но, по крайней мере, смертность от пневмонии среди работников после этого резко упадет.
— Откуда вам знать? — улыбнулся Стормгрен. — Вдруг следующий генеральный секретарь будет эскимосом. Какой все-таки шум порой поднимают люди из-за пары градусов!
Рассмеявшись, ван Риберг подошел к двойному арочному окну. Несколько мгновений он стоял молча и смотрел на широкую улицу с большими белыми зданиями, еще не достроенными до конца.
— Что ж, — сказал он, внезапно переменив тон, — вы намерены с ними встретиться?
— Думаю, да. Обычно это позволяет на какое-то время снять проблему.
Ван Риберг внезапно застыл, прижавшись лицом к стеклу.
— Вон они! Идут по Вильсон-авеню. Хотя их поменьше, чем я ожидал, — где-то около двух тысяч.
