Подсев в район койки и взяв меня за руку, Соренсен осмотрел мои глаза с помощью какого-то синего фонарика, удовлетворённо хмыкнул и сказал:
— Ну что ж, чудо-пациент, расскажите, на что жалуетесь.
— Прежде всего, хочу попросить, чтобы вы ничего из того, что услышите, нигде не записывали и никому не рассказывали.
— Вообще-то, это часть моей работы и профессиональной этики. Я вроде священника на исповеди, нем как рыба.
— Звучит обнадёживающе. Хоть я вам всё равно не верю. Ладно, расправляйте локаторы пошире. Рассказ будет ужасен, короток и банален. До зевоты. Я умираю от несчастной любви.
— Безответной или…
— Несчастной! Это означает, что несчастны мы оба.
— А что вам мешает стать счастливыми?
— Невозможность быть вместе.
— А что мешает…
— Марк, послушайте. Вы сидите не в своём уютном кабинете с молодожёнами и разбираете не бытовую ссору. Такие вопросы не прокатят. У вас есть другие методики?
— Я ожидаю от вас честного пересказа событий, но, Ангел, если вы затрудняетесь…
— Да пожалуйста! — я холодно заулыбался. — Я убил его отца. И едва не погубил его самого. А потом он хотел застрелить меня, но не сумел. Ранил и сбежал… похоже, мы действительно влюблены друг в друга, раз не умираем, а только калечимся. Достаточно весомая причина для возникновения жалоб?
— Одну минутку! Не торопись так! Ты сказал «он»?
— Да. Он. Ксавьер… — глаза опять на мокром месте.
— Вот ведь незадача, — Марк бубнил себе под нос, нарочно или нечаянно не замечая моего подавлённого состояния, — кукольная привлекательность — ещё ладно, наверх пробилась редкая комбинация рецессивных генов. Но в сочетании с гомосексуальностью — просто невозможна… сильно усложняет дело. Да, — он встряхнул головой и наморщил лоб. — Значит, вы друг друга по очереди чуть не убили и расстались?
— Да. Но это не всё. Ему нельзя было уходить: моего мальчика убьют… за грехи отца. И за деньги отца. Я не могу ему помочь, находясь в больнице. Прошло целых одиннадцать дней с момента его бегства. Неизвестно, где он прячется, может, его уже поймали. Я схожу с ума от беспокойства, гоню от себя панику и плохие сценарии развития событий… но они возвращаются, едва я закрываю глаза. Скоро клиническим психом стану. А тут ещё больничные происшествия. Переспал я с… ну, неважно с кем. В придачу ко всему теперь совесть мучает, — я сделал маленьких вдох и скривился. — За измену… Конечно, мы с Кси ни в чём друг другу не клялись. Даже не поцеловались ни разу. Ну, только когда один попеременно был ранен и лежал без сознания. И просто не знал о том, что второй вытворяет с бесчувственным телом всякие гадкие, сладкие и жаркие штучки… — договорив, я вздохнул свободнее. Припомнил, как малыш довёл меня до оргазма своим раненым спящим телом, и облизнулся. Хоть это у нас было. Хоть это заспиртую в большой прозрачной колбе и буду доставать, когда безумие подступит слишком близко и вопьётся мне в затылок.
Марк довольно долго сидел с очень сосредоточенным видом, неподвижно глядя в сторону, потом сказал, избегая моих глаз:
— Право слово, я чувствую себя самым низким и недостойным человеком на свете, — он вытащил из халата диктофон и выключил с глухим щелчком. — Твой друг-верзила, представившийся агентом национальной безопасности и предъявивший соответствующее удостоверение личности, велел устроить тебе стандартный сеанс, записать все твои слова и передать ему. Он заверил меня, что больше никто не узнает о записи, но… знаешь, мне всё это подозрительным сговором показалось. Я согласился только потому, что он прозрачно намекнул: выбора у меня нет.
— Ну и зачем вы его закладываете?
— Я? Его?! Это он тебя заложил, Ангел. Твой рассказ и ты сам… я не идиот, понял уже, что твой любимый… Ксавьер, кажется, да? Которому грозит смерть, и есть цель его поисков. Он не мог развязать тебе язык и заставить признаться, потому и попросил меня. Если честно, мне очень стыдно и неловко. И за себя и за твоего…
— Он мой крёстный отец, — тихо сообщил я, опустив глаза. — И это с ним я переспал буквально четверть часа назад. На этой кровати.
Соренсен поднял рыжие брови… и тут же опустил.
— Ангел… я пропишу тебе успокоительное.
— Вы даже не ударите меня? Не спросите ни о чём, не отвернётесь?! И не удивитесь?
— В сложившейся ситуации, учитывая твой внешний вид, разевать рот и удивляться будет последним делом. Хотя да, сознаюсь, я дрогнул. Это просто ни в какие ворота…
— Гораздо страшнее то, что это по-прежнему дикость для меня. Марк, я что-то делаю, не понимая зачем, поддаюсь течению… у меня крыша едет. Возможно ли меня вылечить?
Он с грустью покачал головой:
