— Не медициной. И не моими глупыми увещеваниями. Ты ведь сам знаешь, что необходимо сделать. Выбраться из подхватившего течения. Отстоять, защитить, привлечь и затащить в постель своего избранника. Перебить и пересилить его волю ради собственной жизни. Понять… что ни ложь, ни убийства не являются преградами. Все преграды — только у вас в головах. Найди то, что вас разделило по-настоящему, соедини и склей обратно. Он не откажется… если действительно тебя любит. Это единственный путь к выздоровлению. Позволив ему завладеть тобой безраздельно, ты отсечёшь все остальные нездоровые соблазны. У тебя в мозгах просто не останется места для нехороших мыслей, — он протянул мне диктофон.
— Зачем он мне? Я что, своих слов не помню?
— Я просто не хочу отдавать его твоему крёстному.
— Ну и не отдавай. Право выбора за тобой.
— Он отберёт диктофон силой и раскроет тебя.
— Выбор по-прежнему за тобой, — я пожал плечами.
В зеленоватых глазах что-то блеснуло. А загорелые пальцы сжались вокруг серенького аппарата и сломали его.
— Ой, бывает. Случайно уронил, — диктофон картинно полетел на пол. Марк лучезарно улыбнулся (в этот момент он был по-настоящему прекрасен), смело потянулся ко мне и поцеловал в ухо. — Надеюсь, ты не запомнишь меня предателем. Ангел, ради тебя я убить кого-нибудь готов.
— Убей меня.
Он вздрогнул:
— Нет! Как? Никогда… мы же только что…
— Убей, — мой голос заледенел.
— Ангел, ну что ты…
— Убей.
— Ну зачем тебе смерть?
— Просто убей. Причины никого не интересуют.
— У меня рука не поднимется.
— Убей ногой.
— Ангел!
— Почему вам всем так сложно убить меня и избавить от длительных мучений?!
Эхо от этого ужасного крика беззвучно поглотили белые больничные стены. А потом… шаги.
— А кто тебе сказал, что ты не должен мучиться? — резкий голос принадлежал Ламарку. — Мучаются все. Из-за тебя. Помучайся и ты… из-за неизвестного парня, нашедшего силы на то, чтобы выстрелить в грудь любимому человеку. Да! Твоему мучителю хватило духа решиться на твоё убийство и отомстить за все разбитые тобой сердца. Я преклоняюсь перед ним. Он сделал то, на что даже в мыслях не осмеливался никто.
— Что ты такое говоришь, Руперт?! Я же никогда…
— Да знаю я! — его лицо страшно исказилось от боли. — Прости за эту ложь! Прости… Всё в твоей жизни было несправедливо, и красота постоянно мешала самым роковым образом. Ты никого в себя не влюблял и не стремился разбивать сердца — они разбивались сами. Прости меня, прости. Просто Фредди… он… только позавчера узнал, куда ты исчез. И пытался покончить с собой. Прошлой ночью. А у меня сдали нервы. Он так втрескался в тебя… это не описать словами. День он сидел восковым изваянием у стены в своей комнате, немигающий взгляд упирался в никуда. Я звал его, тормошил… он падал, как истукан, холодный… я еле нащупывал его пульс. А вечером он ожил и как будто потерял рассудок. Метался по квартире, выкрикивая что-то нечленораздельное, сорвал все мои картины, твои портреты, вырвал из рам и… Господи, просто раскрошил на мелкие кусочки. А потом выбежал во двор, бил нашу машину, попытался напиться бензином из бака, облил себя и чуть не поджёг. И за один час я словно постарел на целую жизнь, — он прикрыл глаза руками. Мелкие слезинки брызнули из-под скрюченных пальцев. Какой же он старый, слабый и беззащитный…
Не говоря ни слова, я выдернул из системы кислородного питания стеклянный сосуд, крепко приложился им по металлической раме койки и прежде, чем врач с художником сообразили, что происходит, я быстро резанул острым осколком сначала по левой, потом по правой руке.
Бледные запястья залил яркий алый цвет… за ними окрасились пол, стол и кровать. Это последнее, что я помню.
Плотный туман. Липкие белые клочья… чьи-то отчаянно размахивающиеся руки… голоса за гранью слышимости. О чём кричат, не знаю. Вокруг меня сгустилась ватная тишина. Даже боли нет. Ничего, кроме мертвящего удушающего безмолвия.
М-м… но что это? Белый мрак пронзила вспышка. Яркие снопы гипнотического света, красивые, зелёные, падают с небес. Искрами. Звёздами. Приближаются, слепят… Дивное пламя, бешеное… читаю в нём ярость. Высыпавшись искрами, оно погасло… нет, тлеет, надёжно запертое по ту сторону его зрачков. Два огненных кольца жизни. Моей жизни.
— Ты совсем охренел?! Идиот! Какого дьявола ты исполосовал себе вены?!
Этот голос… мелодия праведного гнева. Её жаркий алый цвет горит на коралловых губах, даже белоснежные щеки окрасил слабый румянец. Он прекрасен. Детка. Я знаю, я брежу. Хороший сон, давно о таком мечтал. Из груди невольно вырывается блаженный стон — Кси зло шепчет мне прямо в рот:
— Я запрещаю тебе убивать себя! Вообще, ты больше ничего не имеешь права делать с собой без моего разрешения. Ты — мой, — по моим губам скользнул, возбуждая, маленький узкий язык, — я прибрал твою душу. И завладею телом, не сомневайся. Ты принадлежишь мне, Ангел. И так будет всегда.
Его дразнящий детский ротик отдалился. От чего-то тяжело дышать…
— Ай!
Это мой вскрик: Ксавьер неожиданно и очень грубо стянул чем-то вены на моих запястьях.
— Терпи. Сейчас отпустит.
