На крыльцо выбежала мать. Замерла, глядя на сына, закрыв рот платком, бросилась было к нему – и остановилась под тяжелым взглядом отца.
– Здравствуй, сынок.
– Здравствуй, мамо, – они расцеловались.
– Поди, оденься по-человечески, – велел отец. – В таком мундире косой не помашешь. Не забыл еще, в какую сторону косят-то?..
Отец, горделиво приосанившись, правил телегой по хуторской улице. Иван с братьями шагали рядом.
– Ты куда, бать? – удивился младший. – Напрямки короче будет! – махнул он в другую сторону.
– Цыть! – грозно оглянулся тот на него. – Отцу указывать!
Прохожие хуторяне останавливались, другие выскакивали из хат, босоногие пацаны и девки шли за телегой, во все глаза разглядывая Ивана.
– Здравствуйте, Иван Максимович! С приездом вас!.. Здорово, Иван!.. Здрасьте, дядя Ваня!..
– Здравствуйте, родные мои! Здорово, братцы! Здравствуйте, люди добрые! – раскланивался Иван во все стороны.
Потом они с отцом и братьями под палящим солнцем шагали по пшеничному полю, размеренно взмахивая косами, оставляя за собой ровные валки жнивья. Пот градом лил из-под широкой соломенной шляпы Ивану на лицо, рубаха промокла до нитки, черные пятна кружились перед глазами, он задыхался уже, но искоса следил за идущим впереди отцом и не отставал…
Иван не сел – упал без сил под полотняный навес у телеги. Молодая красивая девка в высоко подоткнутой юбке протянула ему двумя руками крынку.
– Попейте молока, Иван Максимович.
Иван взял было – да чуть не выронил из негнущихся пальцев. Девка захохотала.
– Что, утомился уже? – усмехнулся отец. – Начали только. Это тебе не гири в цирке ворочать!
Иван жадно пил гулкими глотками, запрокинув крынку. Девка, не отрываясь, смотрела на него.
– Спасибо, родная, – отдал Иван ей крынку.
– Пошла, чего уставилась! Дыру проглядишь, – прикрикнул на нее отец, и девка побежала по полю, взбивая коленями юбку. – Неужто не признал? – кивнул вслед ей отец. – Поярковых младшая, Любаша. Помнишь, девчонка сопливая за тобой хвостом таскалась, всему хутору на потеху? Ты ее шугал от стыда.
Иван удивленно покачал головой:
– Долго меня не было.
– Долго, Иван, – кивнул отец. Помолчал и сказал: – Работай, Иван, работай. Работа – она все лечит, и душу, и дурь, и болячки…
– Откуда узнали-то? – глядя в сторону, спросил Иван.
– Не на Луне живем. Газеты вот не всегда доходят, а слухи быстрей телеграфа… Я не баба, жалостливых слов не знаю. Я тебе вот что скажу, Иван. Было, давно уже, – влюбился. Да как! Себя не помнил, как зовут, какого роду! Девка с соседского хутора – такая… такая… какую раз в жизни судьба дарит. Казак я или нет? Любишь – бери, не любишь – руби! А с другой стороны, я матери твоей слово дал перед Богом. Казак один раз слово дает – что жене, что царю, и держит уже до смерти. И тебя с братьями как оставить – батька, мол, не помер, не на войне порубили – за юбкой убежал… Измучился, черный стал, люди шарахаются. Я тогда в поле пошел, сюда, – повел он головой вокруг. – Жил здесь и пахал с утра до ночи, так что кобыла с копыт валилась, так что руки до мяса стер. И когда ничего уже в душе не осталось, ничего живого, кроме ломоты да боли, тогда вернулся…
Иван во все глаза смотрел на него.
– Ты не рассказывал мне, бать…
– А я и сейчас не говорил ничо, – сказал отец, глянув на подходящих братьев. – Померещилось тебе с устатку…
Иван сам не заметил, как заснул, накрыв лицо шляпой, бессильно раскинув руки. Братья поели, младший хотел растолкать его, но отец молча повел рукой: не тронь. Они поднялись и пошли к своим воткнутым в землю косам.
Столы в хате были сдвинуты и накрыты. За столами собрался чуть не весь хутор. Кому не хватило места, сидели на подоконниках, как на галерке, а с улицы заглядывали, расплющив нос о стекло, пацанята. В воздухе белыми облаками висел дым от трубок и самокруток.
Иван сидел между отцом и матерью.
– Чо ж ты бирюком сидишь, Иван? – заплетающимся языком сказал кто-то. Самогона выпито было уже немало. – Не выпил даже с нами, чокаешься все только. Зазнался, что ли, в столицах-то?
– Это у них порядок такой. Ре-жим! Ни выпить тебе, ни закурить!
– А бабу-то хоть можно?
– А с бабами вообще ни-ни. А то сил уже ни на что другое не останется!
Все захохотали. Мать тревожно глянула на Ивана. Тот засмеялся со всеми вместе.
– Да я ж никогда капли в рот не брал, с тех пор как батя нас с братьями нагайкой поучил. Мы тогда на Масленицу со стола допили, что за вами осталось – на всю жизнь охоту отшиб!
Все снова расхохотались.
– Иван, ты, говорят, в Париже самом был – расскажи!
– Забыл я все, – спокойно ответил Иван.
– Как – забыл?
– А так, забыл. Вот как мы с тобой в ночное пацанами ходили – помню. Когда ты в темноте на козла набрел, потом до самого хутора бежал-орал – за черта принял! – под новый взрыв хохота сказал Иван.
– Гостинцы-то своим привез? Похвались!
– А как же! Мне – вот, платок, – мать горделиво показала шаль, накинутую на плечи.
– А мне – сигары французские! – засмеялся отец. – Иван, принеси, народ посмешить! У меня в комоде, сверху, где бумаги все мои.
