Работники ресторана, по-видимому, хорошо знали детектива Дюшарма. Во всяком случае, никто не возразил, когда он протопал прямо на кухню, чтобы приготовить для Алекс кофе.
– Насчет того, в каком состоянии вы меня увидели… – проговорила она неуверенно. – Вы ведь никому не…
– Вы про тот небольшой эмоциональный срыв, который произошел с вами в машине?
Не зная, что ответить, Алекс посмотрела на кружку, которую он поставил перед ней. Из собственного опыта она знала: если кому-то покажешься слабой, это будет использовано против тебя.
– Быть судьей иногда очень трудно. От меня все ждут, что я должна вести себя хладнокровно и с достоинством, даже когда у меня грипп и мне хочется заползти под одеяло и умереть или когда кассир нарочно недодает мне сдачи. Я никогда не могу позволить себе совершить ошибку.
– Ваша тайна в полной безопасности, – успокоил ее Патрик. – От меня никто в правоохранительных органах не узнает, что у вас на самом деле есть чувства.
Алекс посмотрела на свой кофе, а потом, подняв глаза на Патрика, спросила:
– Сладкий?
– Что, моя дорогая? – ответил он, склонившись к ней, и рассмеялся, когда ее лицо вытянулось. Только после этого он подал ей сахарницу. – Если серьезно, то я все понимаю. У нас у всех на работе бывают паршивые дни.
– И тогда вы тоже сидите в машине и плачете?
– В последнее время нет, но было время, когда я с досады переворачивал ящики с вещдоками. – Патрик налил сливок в молочник и поставил его перед Алекс. – Вы знаете, одно другому не мешает.
– Что не мешает чему?
– Судья тоже может быть человеком.
Алекс налила сливок в кофе:
– Скажите это всем, кто хочет, чтобы я взяла самоотвод.
– Разве не вы всегда напоминаете мне о том, что мы с вами не должны говорить о деле?
– Раньше напоминала, только теперь это меня не касается. Скоро широкой общественности станет известно, что я больше не участвую в процессе над Питером Хоутоном.
Патрик посерьезнел:
– Вы из-за этого так огорчились?
– Нет, это решение я приняла сама и не сегодня. Зато сегодня я выяснила, что Джози внесена в список свидетелей защиты.
– Зачем? – сказал Патрик. – Она же ничего не помнит! Что она может такого сказать?
– Не знаю. – Алекс посмотрела на него. – Что, если это из-за меня? Вдруг адвокат включил ее в свой список только затем, чтобы вынудить меня отстраниться, раз до сих пор я проявляла упорство и не делала этого добровольно? – К своему стыду, Алекс поняла, что опять начинает плакать, и опустила взгляд в надежде, что Патрик этого не заметит. – Вдруг Джози придется встать и при всех, в зале суда, заново пережить тот день? – Патрик передал Алекс бумажный платочек, она вытерла глаза. – Извините, обычно я так себя не веду.
– Любая мать, чья дочь так близко видела смерть, имеет право на эмоциональный кризис. Послушайте, я говорил с Джози два раза. Я знаю ее показания вдоль и поперек. Поверьте, зачем бы Макафи ни включил ее в свой список, она не может сказать ничего такого, что причинило бы ей боль. Вам теперь незачем беспокоиться о конфликте интересов – в этом положительная сторона вашей ситуации. Джози сейчас гораздо нужнее хорошая мама, которая рядом, чем хороший судья.
– Да, – печально улыбнулась Алекс, – ей, бедняжке, теперь придется терпеть мое присутствие.
– Перестаньте!
– Это правда. Наши с Джози отношения – это сплошная цепь взаимных непониманий.
– Зато хоть что-то вас связывает, – заметил Патрик.
– Когда между нами была настоящая связь, мы обе уже и не помним. Сейчас даже у вас лучше получается разговаривать с ней, чем у меня. – Алекс опять уставилась в кофейную кружку. – Что бы я ей ни говорила, все не то. Она смотрит на меня так, словно я с другой планеты. Словно я не имею права быть заботливой матерью после случившегося, потому что не была ею раньше.
– А почему вы не были?
– Я работала. Очень много.
– Да мало ли родителей, которые очень загружены работой…
– Но я хороший судья и паршивая мать.
Сказав это, Алекс запоздало прикрыла рот рукой: огорчительная правда уже лежала перед ней, как ядовитая змея, свернувшаяся в клубок на барной стойке. И как только Алекс умудрилась признаться малознакомому человеку в том, в чем она открыто не признавалась даже себе самой? Это было все равно что нарисовать яблочко для стрельбы на своем самом уязвимом месте.
– Тогда, может быть, вам попробовать разговаривать с Джози так же, как с людьми, которые приходят к вам в суд?
– Ой, она терпеть не может, когда я дома веду себя как юрист! К тому же в суде я разговариваю мало. Больше слушаю.
– Вот и хорошо, Ваша честь, – сказал Патрик. – Это тоже может помочь.
Однажды, когда Джози была еще совсем маленькой, Алекс на какое-то время выпустила дочку из поля зрения и та попыталась самостоятельно залезть на табурет. Из другого конца комнаты Алекс увидела, что табурет зашатался, и с ужасом поняла, что не успеет вовремя подскочить. Сделав над собой усилие, чтобы не закричать, тогда малышка точно упала бы с перепугу, Алекс стала молча ждать, казалось бы, неизбежного.
