Софи пытается восстановить дыхание. И в тоже время ей хочется смеяться. Она благодарна своему спасителю. Но его здесь нет. Она видит только его желтую спину, уходящую вглубь платформы, яркую, как зимнее солнце. Она оглядывается вокруг в поисках кого-нибудь, кто мог бы разделить ее чувства – радость, смущение, неловкость от того, что она устроила тут маленький спектакль, что она задыхается, что ей так повезло.
Рядом с ней дама, не очень молодая. Она втянула голову в плечи и опустила глаза. Кажется, что она не рада находиться здесь, или что она боится, как бы ее не узнали. В любом случае она не выглядит склонной к веселью. Скорее, от нее исходит печаль. Наверное, думает Софи, эту даму бросил ее Людо, а в ее возрасте, с лицом, которое начинает походить на печеное яблоко… Даже если вообразить, что она когда-то была хорошенькой… Даже если допустить, что она и сейчас вполне ничего, в своей категории, конечно, – в той категории, к которой когда-нибудь будет принадлежать и Софи, лет в сорок или позже. Или нет, раньше, но она уже будет бабушкой, пусть и очень молодой, но все-таки бабушкой. Как бы то ни было, в этом возрасте, если один Людо уходит, это уже не означает, что на его место тут же придут десять новых Людо. Хотя нет, тут она загнула: пусть бы этой даме было на двадцать лет меньше, пусть бы ей было ровно двадцать, но десять новых Людо ей не светит, ведь Людо существует в единственном экземпляре, и он только для Софи!
Она оборачивается, все еще задыхаясь. Лысоватый мужчина в очках, сидящий чуть подальше, возле окна, позади пассажира в бордовом пиджаке, дружески улыбается ей в ответ. Без всякой задней мысли, не пытаясь заигрывать. Какая-то усталая доброта во взгляде делает его похожим на школьного учителя, или врача, или кюре. Нет, скорее на человека, который видел в своей жизни столько горя, что теперь не задохнуться под тяжестью этого груза ему помогает только любовь к людям. Получив эту неожиданную поддержку, Софи на этот раз просто взрывается от смеха. Он тоже почти смеется. Теперь их объединяет нечто, что очень нравится Софи, и что нечасто возникает между молодыми девушками и типами вроде него, с волосами из ушей: что-то абсолютно искреннее.
***
Глядя на оживленное личико этой малышки, Эммануэль тоже начинает смеяться. Девушка очень хорошенькая, кожа совсем детская. Она немного моложе тех, с которыми он сталкивается каждый день, но не очень. Впрочем, он ничего в этом не понимает. Он совсем не разбирается в подростках ее возраста, от четырнадцати до девятнадцати. Как будто бы, выйдя из детства, они какое-то время пребывают в одном общем возрасте. Это потому, что подростки сейчас стали очень жестокими, независимо от их социального круга, от ожиданий их родителей, от их личного опыта. Они уже расстались с детскими мечтами, но еще не приобрели иллюзий, к которым взрослые вынуждены прибегать, чтобы выжить. Вот почему в этот период они такие жесткие, слишком прямолинейные, кто-то скажет: отважные. Они храбро идут навстречу будущему, пугающему, жестокому, безнадежному. Эммануэль восхищается ими. Особенно девушками. Их резкостью, бескомпромиссностью. В том, что у большинства вызывает только раздражение, он видит свободу, силу, способную когда-нибудь изменить мир. Если бы он мог любить женщин, он выбирал бы себе любовниц только этого возраста. Эта мысль его еще более развеселила: если бы он не был гомосексуалистом, он стал бы педофилом! Решительно, Господь, должно быть, в чем-то ошибся, когда лепил его. Если, конечно, Он не допустил ошибку, когда создал этот мир, в котором безжалостно преследуется все, что не укладывается в рамки привычного. Но Эммануэль не жалуется. По роду занятий он – преподаватель французского языка в Венсенском университете[5], и для него нет никакой опасности принадлежать к меньшинству. Ни риска, ни неудобства. Наоборот, он заметил, что некоторые из коллег обходятся с ним преувеличенно доброжелательно, демонстрируя что-то вроде солидарности, граничащей с жалостью, принимая какой-то покровительственный тон, от которого ему порой становилось неловко. К нему хорошо относились и ему сочувствовали. Впрочем, возможно, истинной причиной этого хорошего отношения было – показать всем, какие у тебя широкие взгляды и какой ты замечательный человек.
