Раздается сигнал закрытия дверей. Он выходит из оцепенения. И опять все просто. Действовать. Он внимательно смотрит на свою руку, замершую на двери; едва он почувствует дрожь, предшествующую закрытию, он бросится вперед, и стеклянные створки сомкнутся за его спиной. Ему останется только пересечь платформу, дойти до эскалаторов на противоположном конце и подняться наружу. «Самое главное – не бежать. Ни в коем случае не бежать».
Сигнал затягивается; он звенит уже целую вечность. Кажется, все это не кончится никогда. А может, так даже лучше. Если все остановится. Если земля сейчас замрет. Пока не поздно.
Пятнадцать секунд…
Софи несется вниз по эскалатору. Она ничего не слышит, кроме сигнала закрытия дверей, внизу, справа. У нее еще есть шанс успеть на поезд. Она хочет успеть. Она просто не имеет права упустить его. Она попадет на этот поезд любой ценой. Она перескакивает по нескольку ступеней сразу: выбрасывает руки далеко вперед, опирается на поручни по обеим сторонам, отталкивается изо всех сил и летит. На каждый бросок у нее уходит полсекунды. У нее есть причина спешить.
Если состав уйдет без нее, ей придется куковать здесь не меньше шести минут, и она приедет на Лионский вокзал слишком поздно. Тогда они не увидятся с Людо. Он, конечно, не будет ее ждать, ведь он даже не знает, что она придет. Он спустится в метро, уплетая сэндвич, перейдет на другую станцию и сядет на поезд, который повезет его в часть. Возможно, при этом он будет думать о ней. Да нет, наверняка будет.
Если бы по крайней мере он смог найти работу в Париже, все было бы проще. Но в Париже трудно найти работу. Да и в других местах тоже. Пришлось поступить на пятилетнюю службу по контракту, словно нарочно придуманную, чтобы их разлучить. И заставить ее тосковать. Каждое утро она первым делом включала радио, чтобы узнать, не объявили ли за ночь какую-нибудь войну – единственно с целью им досадить.
«В семнадцать лет все это не серьезно!» А ей даже нет еще шестнадцати. Но ведь Людо в самом деле любит ее, а ему уже двадцать лет. Что с того, что ей только шестнадцать? Разве она не женщина? Настоящая женщина?
Почему ее никогда не воспринимают всерьез? Стоило ей вернуться с каникул, как все это на нее навалилось. Особенно эта история с армией. «Я не собираюсь бегать всю жизнь по подработкам! А там они говорят, что я смогу освоить какую-нибудь профессию. Ведь для нас это хорошо, правда?» Ей так нравится, когда Людо говорит «мы»! Но вот она вернулась, и все было просто ужасно. Она постоянно плакала. А когда ей пришлось наконец объяснить, почему она плачет, рассказать родителям историю своей любви, раскрыть им свою душу, со всем доверием, что же она услышала?
Ничего! Даже хуже, чем ничего. Мама сказала: «Это пройдет», и погладила ее по голове; она опять так ничего и не поняла, мама. К тому же Софи ненавидит, когда ее гладят по голове. Когда к ней кто-нибудь прикасается. Кто-нибудь, кроме Людо…
А папа! Еще хуже: вообще хотел позвонить в полицию, чтобы Людо посадили за развращение несовершеннолетней! Вот и все.
