Сигнал умолкает. Дверь вздрагивает под его рукой. Сейчас он сделает шаг. В эту секунду он видит молодую девушку, что несется из последних сил, с безумным взглядом и раскрасневшимися щеками. Она буквально вылетела из арки напротив, за которой находятся эскалаторы. Чисто рефлекторно он хочет ей помочь и придержать двери. Стоя в проеме, он упирается спиной в одну из створок, и рукой – в другую. Теперь он как песчинка, застрявшая в механизме. Вдруг он чувствует, что давление ослабло. Он победил. Нет, точно, сегодня ему подвластно все. Сигнал звенит снова, но он не двигается. Сейчас он командует парадом. Он видит, как в глазах девушки паника сменяется надеждой, и ждет, пока она добежит – из галантности, и из чувства солидарности. В последнем рывке, как спортсмен у финиша, она подныривает под его руку и оказывается внутри вагона.
– Спасибо.
Она смеется. Она задыхается. Он даже не оборачивается к ней. Нет времени отвечать. Снова эта тишина. Он бросается вперед, наружу, и двери закрываются за его спиной. Он на перроне. Поезд трогается.
Тринадцать секунд…
Не знаю почему, но как только на левом конце платформы, напротив второго вагона, появилась молодая девушка, поезд словно раздумал ехать и решил ее подождать. Как будто бы он влюбился и ни за что не захотел трогаться без нее. И точно: как только красавица оказалась внутри, упрямая машина тут же пришла в движение.
Но словно в перегруженном лифте, когда один должен выйти, чтобы дать возможность другим уехать, состав, прежде чем тронуться, выплюнул одного пассажира. Произошел обмен: молодая девушка против здорового парня в желтой куртке. Он, видно, зачитался, или задремал, и забыл, что ему пора выходить. К счастью для него, поезд, со своим внезапным приливом нежности к молодой девушке, задержался, что дало ему время прийти в себя. Интересно, он хоть поблагодарил ее? Он понял, что только благодаря ей он не едет сейчас на Лионский вокзал вопреки своей воле?
Я ее толком и не разглядел, эту комету. Я вообще ее едва заметил. И все же, я ни секунды не сомневался, что это была молодая девушка. Не юноша, не женщина, и тем более, не мужчина. Несмотря на джинсы, тяжелые армейские ботинки, кожаную куртку и короткие волосы, она обладала той грацией, которую ни с чем нельзя перепутать, грацией девушки-подростка в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Младше – это еще дети, затем – уже женщины, но в этот короткий период они неотразимы, совершенны. Как античные богини. Или если хотите, избранные существа, которым небо вручило бесценный дар – нравиться всем на свете. С юношами все немного по-другому, скоротечнее и не так очевидно. Я даже не уверен, что они тоже получают подобный подарок. Надо подождать, пока они станут мужчинами, а то и зрелыми мужчинами. И тогда, случается, их тоже окутывает этот шарм, на короткое время, как раз перед тем, как старость завладеет ими. Но вот молоденькие девушки…
Может быть, нам с Сандрин следовало завести ребенка? Ребенка, на которого мы так и не решились. Он был бы сейчас как раз в этом чудесном возрасте. Может, чуть старше, но не намного. Но ведь и Сандрин была тогда очень молода, и именно по этой причине – из-за возраста Сандрин – мы решили пока повременить с дочерью. Мальчик? Нет, я всегда думал, что это была бы девочка. Я в этом уверен. Именно дочь я оплакивал. Я помню тот вечер, когда Сандрин вошла с опустошенным лицом и сказала очень тихо: «Все закончилось. Я больше никогда не хочу об этом слышать. Я иду спать. Не заходи ко мне какое-то время, подожди, пока я засну». И мы больше об этом не говорили. Никогда. Каждый раз, когда наш разговор грозил подойти слишком близко к запретной теме, Сандрин бросала на меня взгляд, исполненный жесткости, которой я в ней не подозревал. Я тут же давал задний ход, удивленный и напуганный решительностью этой незнакомой мне Сандрин. Мне кажется, что тогда между нами осталось много недосказанного. Что рана требовала более внимательного ухода и заботы. Кто знает, быть может, наша катастрофа началась именно в тот день? И то, что произошло сегодня, – следствие нашего ожесточенного молчания?
Да, несомненно, поезд увозил молодую девушку, оставив на перроне мужчину в желтой куртке, выбросив его, как судно сбрасывает в море отработанное топливо.
Он медленно уходил, прямой как палка. Он пересекал платформу по диагонали, направляясь к ближайшему выходу, обозначенному светящейся табличкой. Он должен был бы выглядеть веселым и довольным, но у него, напротив, вид был какой-то разбитый. Казалось, каждое движение давалось ему с болью. Можно было подумать, что он считает шаги, с трудом удерживаясь, чтобы не побежать.
Двенадцать секунд…
