У Сандрин кружится голова. Серые стены туннеля проносятся мимо все быстрее, свет от мелькающих огней причиняет ей боль, бьет по глазам. Чтобы прекратить эту муку, достаточно отвернуться от окна, но силы покинули ее. Ей кажется, что только благодаря открытым глазам она еще держится на ногах. Стоит на секунду сомкнуть веки, и она тут же упадет. Сандрин не остается ничего другого, кроме как продолжать смотреть в это грязноватое стекло, словно еще надеясь увидеть там Габриеля. Она глядит на свое отражение; оно скачет, как кадры старого черно-белого фильма. Хотя до невозмутимости Бастера Китона[9] ей далеко. Немое кино начала века, из которого вырезали все комические эпизоды.
Не стоило ей приходить.
А раз уж пришла, не надо было прятаться. Ей следовало сойти на платформу, броситься к Габриелю и притвориться, что она любит его снова, любит по-прежнему, что любит его.
Хотя, почему «притвориться»? Чем еще можно объяснить этот укол в сердце, внезапную слабость несколько секунд назад, когда она узнала его на перроне, сидящего на красной скамье у стены? Не укройся Сандрин за спиной молодого человека в желтой куртке, она бы точно разрыдалась. Невыносимо было видеть его. Невыносимо.
У него было то самое выражение лица – наполовину печальное, наполовину тревожное – какое всегда бывает у него, когда он думает, что его никто не видит, и нет нужды надевать обычную маску непринужденности. Но удивительно: то ли из-за расстояния, то ли из-за особого освещения, но Габриель показался ей странно молодым, словно он в один миг лишился следов, так старательно нанесенных временем. Как будто он наконец высказал все, что наболело, и слова заполнили пропасть между ним и Сандрин, незаметно выросшую за эти годы.
Впрочем, конечно, их разлад имел и причину, и происхождение. Все началось с недоразумения, практически на пустом месте. Оба они делали вид, что забыли о том случае, и никогда не заговаривали о нем, но результатом их молчания стало то, что досадная мелочь превратилась в серьезную размолвку. А ведь именно Сандрин просила никогда больше не упоминать об этом. И теперь она упрекала Габриеля за его молчание. Она знала, что это несправедливо, но ничего не могла с собой поделать. Она до сих пор обижена на него. Хотя он ничего не мог бы изменить, ведь в глубине души Сандрин уже приняла решение: она не желала сохранить этого ребенка. Но ей хотелось, чтобы Габриель стал настаивать, чтобы ей пришлось убеждать его. А он только сказал: «Я приму любое твое решение, каковым бы оно ни было». Это было хуже, чем если бы он начал возражать. Она могла бы оставить ребенка или сделать аборт – для него все было едино. Она была беременна от Понтия Пилата. Когда Сандрин вернулась из клиники, ей казалось, что она никогда больше не сможет прикоснуться к нему, говорить с ним, смотреть на него. В какой-то мере, это было началом конца. С того дня любая мелкая неурядица лишь увеличивала их разрыв, и даже счастливые моменты, которые случались в их жизни, не могли ничего изменить. С тех пор и начался их путь к расставанию. К сегодняшнему вечеру.
Надо же, в какие дебри завел Сандрин вид Габриеля, погруженного в отчаяние. Но, может, здесь есть и доля ее вины? Может, она хотела от него невозможного? И то, что она считала малодушием, было с его стороны проявлением тактичности и благородства? Проявлением любви? Ну уж нет! Иначе ей не было бы так тяжело сейчас. И не только сейчас, но и в течение всех этих лет. На самом деле, Габриель всю жизнь презирал ее за тот случай. Хуже всего было то, что он ни разу не дал ей повода для упрека; ей было бы легче, если бы он допустил хоть какой-то промах – грубость, или равнодушие, да пусть бы даже обманул ее. Но нет. Липкое пятно расплылось по их жизни, оставляя на всем свой след, все отравляя. Этого уже не исправить. Нечего и пытаться.
Придя к этому выводу, Сандрин принимает решение: она возвращается. Она сойдет на Лионском вокзале и первым же поездом вернется на Насьон. Она подождет на платформе, пока состав отъедет, и ей откроется противоположный перрон. Если Габриель еще будет там, она подаст ему знак, а затем побежит к нему по лестницам и переходам, чтобы обнять его и остаться с ним навсегда. Навсегда.
Но если Габриель уже уехал, то она…
Но он будет там. Непременно будет. Он обязан быть там.
