Кристель знает, что он живет где-то неподалеку. Однако он ни разу не приводил ее к себе. Она понимает, что если она когда-нибудь переступит порог его дома, то только для того, чтобы остаться навсегда. С самого начала она боялась, что в один прекрасный день Жерар заговорит об этом, и вот сегодня это случилось. Он заговорил. В своей манере, конечно, не напрямик. Она могла бы и не отвечать. Но он сказал достаточно, чтобы она имела основание серьезно подумать над его предложением. Это она и делает сейчас, сидя в вагоне и глядя на проплывающие серые стены, на желтые огни, которые стремительно убегают прочь и тонут в темноте. При этом не видя ни стены, ни огней, не видя вообще ничего.
Шесть секунд…
Эммануэль остановился взглядом на бледном, усталом лице женщины, что сидит напротив. Но на самом деле он на нее не смотрит. Его мысли рассеиваются; а еще ему хочется спать. Хотя до конца дня еще далеко. Он собирается заехать домой, принять душ и отправиться на свое еженедельное собрание.
Там будут все. Леа приготовит спагетти, и они съедят их в тишине, быстро, насколько это возможно, но сосредоточенно, словно перед выходом на сцену в театре. Леа знает толк в искусстве подпольной деятельности, которой они со своей группой занимаются уже более тридцати лет. У нее есть редкий талант – «подняться до человека», как говорил Анри Кале, писатель, почти забытый сейчас, который неплохо разбирался и в прикладном искусстве, и в человеческой природе, и в черствых душах. Сейчас этим свойством обладает только театр, в то время как другие направления искусства, такие как литература или живопись, заняты тем, что пытаются осветить укромные уголки в большом доме Человеческих Взаимоотношений. И Леа тоже владеет этим даром, главное качество которого – эфемерность. Но это-то больше всего и нравится Эммануэлю. Нечто хрупкое, неустойчивое, вызывающее лишь улыбку… Они знают, что все созданное ими исчезнет, сотрется, и именно поэтому они отдаются своему делу с такой энергией, таким энтузиазмом, поэтому рискуют свободой. И наконец – а, может, в первую очередь, – Эммануэля привлекает секретность их затеи. Ему нравятся эти ночные вылазки, которые они в шутку называют миссиями, а себя при этом – коммандос. Как часто, шагая по пустынной улице, с ведерком краски в руках, он представлял себя боливийским партизаном, пробирающимся по узкой тропе; смерь подстерегает его в каждом доме, что попадется на пути, а из леса доносятся звуки «El condor pasa»[10]. Всего лишь игра. Игра для взрослых. Взрослая игра.
И все же, Эммануэль никогда не согласится считать их акции пустым ребячеством, как это преподносят муниципальные службы и ассоциации домовладельцев. В том, что они делают, содержится вызов. Именно поэтому власти, прикрываясь снисходительно-благодушными заявлениями, делают все возможное, чтобы остановить распространение этой, как они говорят, «гангрены». Очень подходящее слово, по мнению Эммануэля. Ведь гангрена предполагает только два исхода, один хуже другого: либо ампутация, либо общее заражение. Если он и его друзья представляют собой гангрену социального организма, разве это не подлинный успех и не неопровержимое доказательство того, что их эскапады революционны в своей основе? Да, революционны! Эммануэлю нравится представлять себя этаким мачо, загорелым и небритым, с сигарой в зубах; и пусть он на самом деле светлый и жидковолосый, можно даже сказать – розовый и лысый, и вообще не курит! Да и какой он мачо… Он читает лекции подросткам, которые его едва слушают, он любит мальчиков, он похож на Микки Руни[11], и что с того? Единственное, что имеет значение – это их тайные сходки, на которых они разрабатывают план действий. Страх, который надо преодолеть, чтобы не дрожала рука. И стены домов, которые наутро начинают говорить. Стены, которые поют.
Пять секунд…
Софи осматривается вокруг. Ей неважно, на чем остановить взгляд, лишь бы не глядеть на того надутого типа в твидовом пиджаке. Он еще, к тому же, что-то бормочет себе под нос. Как кролик, у которого отняли морковку. Или, скорее, как старый маразматик. В конце концов, Софи отводит глаза.
