Теперь Сандрин охватывает нетерпение. Ей кажется, что поезд идет слишком медленно – и это именно сейчас, когда от его скорости зависит, будет ли продолжение у их с Габриелем истории. Чтобы хоть немного снять нервное напряжение, она делает глубокий вдох, отрывает взгляд от окна и переключает свое внимание на других пассажиров в вагоне. Она всегда думала, что в этот час в метро не протолкнуться; но нет, здесь относительно свободно, можно даже сделать шаг влево-вправо, не боясь задеть чей-то локоть или наступить кому-нибудь на ногу. Кроме того, оказалось, что владелец желтой куртки, за плечом которого она пряталась, куда-то испарился. Прямо перед ней – довольно элегантный мужчина в бордовом пиджаке из твида. Не похож на тех, кто обычно пользуется общественным транспортом. У него совершенно непроницаемое лицо, он будто полностью ушел в себя, как актер, мысленно повторяющий свою роль. В довершение сходства он беззвучно шевелит губами; глаза его низко опущены, почти закрыты.
Сандрин непроизвольно пытается отодвинуться от него. Она вдруг отчего-то испытывает к нему отвращение, хотя он даже не глядит на нее. У нее такое чувство, что еще немного, и он набросится на нее и начнет срывать с нее одежду. Ей самой непонятно, почему у нее возникла эта глупая идея, но ощущение очень реальное, почти физическое. Мужчина одет с большим вкусом, даже изысканно; видно, что он следит за собой; должно быть, он хорошо образован. Возможно, то, что он сейчас бормочет про себя, это не роль, а молитва. Он вполне может оказаться просто глубоко верующим человеком. Или священником. Или даже святым. Сандрин пытается рассуждать взвешенно, но ее невольно пробивает дрожь, будто рядом с ней находится дикий зверь.
Недалеко от Сандрин стоит молодая девушка, которая влетела в вагон в последний момент. Она все никак не может отдышаться. Ее щеки раскраснелись; она смеется несколько нервным смехом, и ей вторит полноватый мужчина с коричневым кожаным портфелем на коленях, сидящий чуть подальше. Напротив Сандрин – женщина, очень бледная, она смотрит в окно, как сама Сандрин только что. Около нее, на полу, между центральной стойкой вагона и дверьми, служащими фоном в их импровизированном театре, лежит синяя спортивная сумка. За окном с этой стороны так же не на что смотреть, кроме серой стены и электрических ламп, которые по мере ускорения поезда сливаются в один непрерывный поток огней. Как маяк. Сандрин думает, что если две станции разделяет не меньше пятнадцати минут, то эти постоянные вспышки света вполне могут усыпить, загипнотизировать. Неудивительно, что бледная дама выглядит такой отрешенной.
Семь секунд…
Кристель перевела взгляд на окно. Какое-то время она смотрела на серые своды туннеля, на убегающие огоньки, похожие на головы потерпевших крушение, но теперь она не видит ничего. Она плывет от одного пристанища к другому. От одного мужчины к другому. От одной жизни к другой.
Эта ежедневная дорога отнимает у нее немало сил. Она уже давно пытается убедить Франсиса переехать, но он очень привязан к дому, где они были так счастливы вдвоем. Он словно заключил с ним договор: пусть сейчас их совместная жизнь в этом доме летит под откос, они должны держаться друг за друга и не жаловаться, и им непременно представится второй шанс. Тогда уж они сумеют им воспользоваться, и золотое прошлое вернется. Что Франсис отказывается понимать, так это то, что прежняя жизнь не вернется никогда. По той простой причине, что она никуда не исчезала. Просто из счастливой она превратилась в отвратную, вот в чем дело.
Франсис все упустил. Все. Единственное, в чем он преуспел, так это стать заправским алкоголиком. И не только. Когда он выпивал, то стоило им начать ссориться, как он начинал надвигаться на нее, подняв руку для замаха. В такие минуты Кристель хотелось, чтобы ее парализовал страх. Хоть бы он ее ударил! Хоть бы он ее ударил до крови! Пусть потом ему будет стыдно. Тогда бы подобное больше не повторилось. Или пусть бы он ее убил, да, убил! И потом страдал от горя и раскаяния. Или еще лучше: чтобы она его убила, и тогда, быть может, она смогла бы его снова полюбить.
Но она не боялась, потому что знала, что Франсис ее не тронет. Он ни разу ее не ударил; он тут же давал задний ход, садился и начинал плакать. Он ждал, что Кристель подойдет к нему, как раньше, прижмет его голову к себе и будет гладить его по волосам. Но с этим тоже покончено. Теперь уже у нее нет таких порывов. Она больше не хочет его обнять. И не может. Она полностью разочаровалась в нем. Не в его таланте, нет, но в его способности с помощью этого таланта создать что-нибудь настоящее.
