Одна секунда…
Софи оборачивается и топает ногой в нетерпении. Ей кажется, что поезд начал двигаться в обратном направлении, чтобы нарочно оттянуть момент, когда она предстанет на платформе перед изумленным лицом Людо. Это будет еще одно мгновение счастья. Хотя с тех пор, как она его встретила, ее жизнь и так полна счастья. А раньше Софи просто не знала, что это такое. Не знала ни счастья, ни горя, вообще ничего. Как если бы жизнь была длинным коридором без единой двери, а в конце вы сидите в кресле, с головою набок, а те, кто приходят навестить вас в воскресенье, думают с тоской, почему вы к ним так прицепились. Как тетя Розали, например. Она постоянно ко всем цепляется.
Но, по счастью, в этом коридоре есть одна дверь. Дверь под названием «Людо». А за нею – огромная комната, полная света. Именно в эту комнату Софи попадает каждый раз, когда она видит Людо. И пусть все остальное время перед ней будет только темный коридор, ей все равно.
Иногда она спрашивает себя, какой была бы ее жизнь, если бы кто-то другой занял место Людо. Он был ее первым мальчиком. И первым, кто целовал ее по-настоящему. Он единственный. И все же, иногда она задумывается: что, если другой был бы так же хорош? Или другие? Нет, лучшего ей не надо. Обычно она сразу отбрасывает этот вопрос, как старую рубашку.
В любом случае Людо – это не старая рубашка. Он не ведает износа, он всегда новый. В общем, Людо – это Людо.
Приятный мужчина в очках, тот, лысоватый, возможно, в свое время, тоже был как Людо. И, наверное, его Софи до сих пор при нем. Этакая постаревшая Софи, похожая на даму с «горбачевым», которая его ждет дома и обнимет его, как только он войдет. Каким-то непостижимым чудом она и сейчас считает его красивым, этого лысого типа в очках. Хотя его ну никак нельзя назвать красавцем, он такой страшный. То ли дело Людо! Софи хотелось бы показать своего Людо жене этого лысого, чтобы она поняла разницу.
Прямо сейчас у лысого типа, похоже, какая-то проблема. Он склонился над спортивной сумкой, стоящей у его ног, и дергает за язычок застежки-молнии, пытаясь ее открыть. Бесполезно: застежку заело, как это случается с молнией на джинсах, которые побывали в стиральной машине. Но мужчина упорствует; его лысина уже вся красная.
Интересно, Людо с годами тоже потеряет свою шевелюру? Было бы жаль: у него такие красивые волосы. Впрочем, как и все остальное; он красивый весь! Софи надеется, что их дети будут больше похожи на отца, чем на маму. Какое странное слово – «мама». Хотя Софи тоже симпатичная, и Людо постоянно ей об этом говорит. Но все равно, пусть лучше их дети будут похожи на него, тогда они наверняка будут красивыми.
Софи хочет троих – двух мальчиков и девочку. Не сейчас, и даже не в двадцать лет... Но и не слишком поздно. Софи представляет себя с двумя маленькими Людо и одной… Как бы сказать получше? Людотта? Людита? Нет, Людина! Да, точно! Маленькая Людина, перед красотой которой прохожие на улице будут останавливаться. А некоторые из них еще и скажут при этом: «Ну, просто вылитая мать».
И Людо, такой гордый, улыбаясь, склонится к ней и на ушко ей проше
II
СТИКС
Поезд больше не едет. Все лампы погасли. Грохот сменился глубокой тишиной, вроде той, что накрывает место автокатастрофы в момент, когда оседает пыль. Выжившие еще не оправились от шока и не начали звать на помощь, кричать от ужаса в темноте. Раненые еще не начали стонать. Будто обрушились сами своды туннеля, обрекая людей на молчание.
Этот ступор продлится несколько секунд, в течение которых каждый мысленно простится с жизнью и приготовится исчезнуть, оборвать нить своего существования.
И несколько человек, пять или шесть, в самом деле исчезнут. Они станут добычей смерти, даже не заметив, как она подкралась к ним, чтобы схватить в свои объятия. Взрыв не был похож на атаку или нападение, эта сила исходила не сверху, не снизу, не с какой-то из сторон. Взрыв произошел внутри каждого из них, словно бомба была инъекцией введена им в кровь и плыла по венам, как щепка, увлекаемая потоком. А когда она достигла сердца и проникла в него, будто втянутая насосом, она взорвалась. Внутри. Прямо в сердце.
Даже Эммануэль так и не понял, что произошло. Он не успел открыть сумку. Он еще боролся с застежкой-молнией, когда взрыв поразил его, пробив в груди огромную дыру.
Другие тоже не успели ничего заметить. Просто их мысль замерла на том образе, который возник в сознании в последнюю секунду. Словно прервалось кино. А точнее, старый фильм, снятый на целлулоидную пленку[12]: действие замирает, потом в углу кадра возникает чернота и быстро распространяется на весь экран.
Вся их жизнь в эту секунду вспыхнула и сгорела. Как в кинотеатре полувековой давности. Но никого не было, чтобы зажечь свет в зале. Не было киномеханика, не было свистков и возмущенных криков. Никого и ничего. И их последняя мысль исчезла, поглощенная тьмой.
