Ни секунды она не собиралась сходить с поезда. Ее единственной целью было поймать это мгновение. Пережить это мгновение. Быть здесь. И вот она здесь. Она видела его в состоянии полной отрешенности. Это похоже на старое желание – прочесть в газете свой собственный некролог. В сущности, она и приехала только затем, чтобы доказать себе, что она не пришла бы на свидание. Ну, вот она и убедилась; но этого мало. Если бы она могла отмотать кино назад! Вот двери вновь закрываются, поезд дает задний ход, постепенно набирая скорость, и в тот миг, когда она встречается взглядом с Габриелем… Стоп! Палец нажимает на кнопку пульта, кадр замирает, и она может сколько угодно долго смотреть на Габриеля, убеждаясь, что она правильно поняла его выражение лица, и все больше укрепляясь в своем нежелании начать сначала.
Даже если без него ее ждет зима двенадцать месяцев в году, пусть. Даже если жизнь – подлинная, интересная жизнь, – замрет. Пусть завтра будет хуже, чем вчера, она готова. Единственное, чего она не желает – чтобы именно с Габриелем это завтра было хуже, чем вчера.
Паника, которая было охватила ее, уступает место спокойствию. Все, решение принято. Возврата нет. Внезапно она понимает, что у нее не осталось больше воспоминаний. Они испарились, словно она эти годы провела в забытьи, в летаргическом сне без сновидений. Даже лицо Габриеля, которое она видела всего несколько секунд назад, стерлось из памяти. Какая-то пустота, вакуум. Она вздрагивает. Ей страшно. Ее память – как чистый лист. Она не понимает, что она делает здесь, ведь она совершенно не выносит метро. Но у нее есть смутное ощущение, что рядом, на перроне, находится некто, кто может ее спасти. Кто желает только одного – спасти ее. Но она-то как раз и не хочет, чтобы ее спасали. И она сама не знает, почему.
Восемнадцать секунд…
Раскрытые двери, прямо передо мной, смотрели на меня, как картина в раме. Никто не вышел, и не похоже было, чтобы кто-нибудь собирался войти. И вдруг некое чувство нахлынуло на меня, как мутная вода. Сначала тонкая струйка, капля-другая, а потом словно прорвалась плотина, и оно захлестнуло меня целиком, смешиваясь с чувством стыда. Облегчение – вот что это было.
Внезапная нерешительность на исходе матча. Желание оказаться правым в своем опасении худшего. Упоение быть брошеным. Притяжение бездны. Головокружение. Значит, не будет ни свидания, ни примирения. Я придавал слишком большое значение обычным проявлениям привязанности, принимая их за любовь. Нам не придется преодолевать крутые склоны этой скалы под названием «Второй шанс». Мы не будем пытаться кое-как склеить осколки нашего разбитого союза. Теперь остается только принять позу – меланхолия, грусть. Зато сколько книг я смогу прочесть по вечерам, сколько дорог пройти… Совсем не факт, что теперь для меня настала вечная зима. Что бы ни ждало меня впереди, даже боль – в любом случае это будет что-то новое. Да, это будет весна.
И все же какая-то таинственная сила не позволяла мне встать и сделать шаг навстречу этой предполагаемой свободе. Что-то заставляло меня оставаться на месте и ждать дальше. А вдруг Сандрин возникнет чудесным образом в последнюю секунду в проеме, между безучастным господином с газетой и нервной дамой с чемоданом? Прозвучит сигнал к закрытию дверей, и с последним его аккордом Сандрин появится из ниоткуда. Или все произойдет как в старом черно-белом кино: состав отъедет, отрывая противоположную платформу, а с нее мне будет улыбаться Сандрин. Мне останется только кинуться к эскалатору, перебраться на другую сторону и заключить ее в свои объятия. Чтобы начать все сначала. Позади нас, на стене, наши тени сольются в одну, большую. И этот эпилог станет новой главой в нашем романе. На этот раз мы сумеем обойти ловушки, расставленные нам повседневностью! Какая прекрасная жизнь ждала бы нас, если бы только Сандрин появилась, как по волшебству!
Семнадцать секунд…
Сандрин больше не видит Габриеля. Перед ее глазами только эта желтая спина. Все же он какой-то странный, этот парень в ветровке: сначала он так торопился к выходу, что даже толкнул ее, а теперь, когда дверь открыта, и нужно только сделать шаг, стоит и не выходит.
Однако она чувствует, как он напряжен, словно готовится к прыжку. Он явно нервничает. А может, просто чокнутый. Она поднимает глаза и упирается в его затылок, влажный от пота. Сандрин даже видит, как прозрачная капля сползает извилистым путем по его волосам и падает на воротник его рубашки. Она думает о его теле. И вообще о телах. О том чувственном наслаждении, которое иногда ей доводилось испытывать (что ее саму немало удивляло) в объятиях сущих имбецилов. О наслаждении, которого Габриель никогда не мог ей дать, хотя он часто имел возможность поверить в обратное.
