– Всё, значит – ничего. Он воспитанным оказался. Как ты. На людей оглядывался: что, мол, скажут, что подумают. Даже здороваться со мною перестал. Боялся глаза поднять. А потом в другую школу перевёлся, а ещё через год – из Городка уехал. Больше его не видела. Когда подросла, то поняла, зачем он ушёл, благодарила, что не воспользовался влюблённой дурочкой. Зато когда замуж вышла – жалеть стала. И сейчас жалею. Может, жизнь по-другому сложилась, если б не оглядывался он на людскую молву. Только, хватит об этом. Не вздумай Ане рассказать!
– Не расскажу. Она со мной не разговаривает.
– И хорошо. Как мать, твой поступок одобряю. Поговорю с нею, попытаюсь объяснить, что ты не виноват, что так нужно. Сошлюсь на девичью честь, людские пересуды, будь они неладны.
– Может, мне в другую школу перейти?
– Не стоит, – сказала Алевтина – Аня на следующий год, в девятый класс, в Киев переедет, к тетке. Мы давно решили. После киевской школы легче в институт поступить. Правда, неделю назад она ехать в Киев отказалась, но теперь, думаю, согласиться.
Под сердце ужалила ревнивая иголочка. Пьеро обиженно надул губки, но верный Гном шикнул на страдальца: мол, какое мне теперь дело. Оно и верно – не войти в одну реку дважды.
Больше в тот день об Ане не вспоминали. Говорили о киевских новостях да книжных новинках. Посетителей не было, никто не беспокоил.
Ближе к вечеру Алевтина заперла входную дверь на замок, запечатала магической табличкой «Технический перерыв». Достала вино, выложила яблоки.
Мы разместились за тем же бюро. Алевтина произнесла тост за нашу встречу в год Земляной змеи – утешительницы.
Покровительница года утешила. После третей рюмки давешние проблемы утратили густоту. Мы откровенничали, вспоминали прошлое. Пятая рюмка – «За книги, библиотеки и библиотекарей!» – уже привела меня к заключению, что молодая Алевтина тоже была неравнодушна к юному читателю. С пьяной смелостью сказал об этом.
Она догадку подтвердила и заметила: любые действия с её стороны могли быть расценены как развращение несовершеннолетних. Я же в ответ признался, что с удовольствием поддался бы развращению. Больше того, неизвестно, кто б кого развращал, поскольку в ту пору я уже имел сакральный опыт и мог стать более искусным растлителем молодых девушек, чем скромная библиотекарша.
Мы оба посмеялись такой замечательной, но несбывшейся возможности, особенно, когда я напел из Пучевой, что всё ещё будет, и слюняво поцеловал Алевтину в зарумяненную щёку.
Уходил вечером заново влюблённый, обожающий чудесную (так и сказал!) Алевтину Фёдоровну. Уходил с авоськой новёхоньких, только из упаковки, нелистанных книг, и обещанием заходить каждый день.
Уже дома, немного развеяв сладкий дурман, полистал злосчастную «Медицинскую энциклопедию», а затем «Сексопатологию». С пьяным восторгом убедился, что моя перверсия гораздо разнообразнее, чем думал до встречи с Алевтиной, потому как простирается она в мрачные глубины, где обитает Демон, где желаю не только Аню, но и Алевтину, а лучше – их обеих. И если первое – нельзя, потому, что нельзя, а третье – из области ненаучной фантастики, то второе – вполне возможно.
С того визита в библиотеку началась моя двойная, вернее – тройная жизнь.
В первой жизни я ходил в школу, преподавал историю, готовил торжественные линейки, утренники и вечера. Дискотеки оставались запрещёнными, но мне уже было без разницы, поскольку нынешние желания простирались в иную реальность.
В первой, витринной жизни, я читал книги, практиковал уединённые спиритические сеансы, участвовал в заседаниях бюро райкома Комсомола, куда меня избрали после иудиного отречения от Ани. К чести Физички, сор из школы она не вынесла. Городецкая общественность так и не узнала о моих несовершённых грехах.
Во второй, тайной жизни, я заходился ревностью к Ане. Казалось бы, какое мне дело до восьмиклассницы, которую сам отвадил? «Ничего путного с нею не сложилось бы!», – заклинал Гном. «Тем более, дружишь с её мамой…», – напоминал Пьеро. Однако неисповедимы были желания моей многогранной личности, в которой сначала хотел разобраться, но потом оставил затею ввиду неисполнения. Я принимал происходящее как данность, а она, эта данность, щедро дарила сомнения неуспокоенному сердцу.
После откровений с Алевтиной Фёдоровной, молчаливая ненависть Ани ко мне прошла, сменилась равнодушием. Никаких, даже деловых отношений, между нами не случилось. Она, как и прежде, игнорировала школьные мероприятия. Когда мы случайно сталкивались в коридоре или на школьном дворе, Аня нарочито официально здоровалась, называя меня по имени-отчеству. Но это было не самым страшным.
Гораздо ужаснее терзали сердце коварные перемены в Анином облике. Её школьное платьице чудесным образом сузилось и теперь плотно облегало точёную фигурку, а длина подскочила сантиметром на пятнадцать и едва прикрывала попку.
