К тому же, до меня доходили школьные сплетни, возможно намеренно доносимые, что Аня флиртует со старшеклассниками, зажимается с ними по углам, каждый вечер ходит на свидания, а по выходным – на дискотеку в Дом культуры, где тусуется отвязная городецкая молодёжь.
Невольно поглядывая на девочку в школе и ревниво внимая пересудам, я не находил места, не спал ночами. Воображение рисовало стыдные виденья по Юркиным сценариям с Аней в главной роли. О! какие это были видения: яркие, со звуком, запахом и цветом, даже вкусом – вязким, чуть солоноватым.
Я скулил ночами и страшно жалел, что не решился переступить черту, когда она, эта черта, мягко-податливая, сама ложилась под ноги. А кто-то, более решительный, черту переступит и будет жить дальше, радоваться, а не стыдливо возносить молитвы ветхозаветному персонажу, а затем царапать до утра стихи, посвящённые недоступным бугоркам и впадинкам развратной нимфы.
Героиней моей третьей жизни, ещё более таимой, потому, что не вымышленной, была Алевтина Фёдоровна. Шифровал я эту жизнь от всех, даже от Юрки, хоть он нашёл бы определённую прелесть в моих инцестуальных побуждениях.
Вынужденный визит в библиотеку обернулся воскрешением страстей книжной юности. Если не считать пьяного бреда в ночь после встречи с Алевтиной, первоначально они проявились смутным желанием, заведомо невыполнимым, словно к дикторше в телевизоре. И не будь обречённой привязанности к Ане, умноженной чувством вины, возможно б минула меня беда. Но теперь, на радость Демона и ужас остальных персонажей Зоопарка, мать и дочь соединились в один образ, переплелись в больном воображении и являлись двуединым объектом вожделения.
Всё молчаливей и грустней становилась осень, но в мой ущербный мир пришла весна. С началом ноября зачастил я к Алевтине Федоровне. Каждодневно, после уроков, будто исполняя обряд, шёл в библиотеку. Чувствовал, как Алевтина ждала моего прихода. Постепенно её деловые костюмы и платья стали наряднее, теплые колготки сменились капроновыми. Да и сама она похорошела.
Первую неделю ми сидели через бюро, беседовали. Зачастую о книгах или невиданном бардаке, который творился на просторах когда-то великой Страны. Порой, окольными путями, полунамёками, я расспрашивал об Ане, но получал такие же окольные ответы, в которых сквозили ревнивые нотки. Не желала Алевтина говорить о дочке. Только и выведал, что Аня шитьём занялась, юбки по моде телевизионной кроит да гулять бегает, а под окном свистуны свистят, на свидания зовут. Лучше бы того не знать.
На следующей неделе, в день падения Берлинской стены, мне, удалось выманить Алевтину из-за стола по причине просмотра альбома репродукций Древнеримской живописи. Во время обсуждения и экскурсов в мифологию, мы сидели на сдвинутых стульях, положив альбом на колени: на мои, и на её. Мы прижались плечами, затем бёдрами. Алевтина пахла простенькими духами и стиральным порошком, который раздавали бюджетникам как гуманитарную помощь (маме тоже, потому и определил).
Смущённая Алевтина сначала пыталась отодвинуться, затем смирилась. Поняла, что я не намерен увеличивать дистанцию.
Правой рукой, по которую сидела Алевтина, я медленно, чтоб не спугнуть, легонько охватил её за талию, выщупал под шерстяным платьем поясок колготок. Поглаживая левой рукой глянцевые формы древнеримских богинь, пальцами правой, синхронно, как бы случайно, прощупывал упругую ленту пояска и возле него, не решаясь опуститься ниже.
Алевтина не отталкивала, будто не чувствовала. И лишь когда я, вроде поправляя съехавший альбом, коснулся внутренней стороны её бедра и подал руку немного вверх, вскочила со стула, вспомнив, что у неё в запаснике есть альбом репродукций «Искусство Возрождения» московского издания семьдесят седьмого года.
В тот день больше ничего не случилось. Алевтина принесла новый альбом, положила мне на колени, но сама ушла за бюро, сославшись на необходимость заполнить несколько формуляров, отложенных с утра.
Встречи продолжались, приобретали форму обряда, нарушаемого редкими будними посетителями. Мы сначала говорили на окольные темы. Я спрашивал об интересных книгах, или Алевтина сама предлагала альбом огромных размеров. Затем я шёл на «своё место», она приносила альбом, осторожно опускала на мои колени, подсаживалась на соседний стул, соблюдая дистанцию. Мы начинали рассматривать книгу, но поскольку Алевтине приходилось наклоняться, чтобы обсудить иллюстрацию или цитату, то постепенно она пододвигалась. Книга ложилась на колени обоим.
После ритуального воссоединения, умные речи замолкали. Начиналась молчаливая игра под шелест страниц и копошение под ними. Мои руки становились напористее, но допускались лишь до определённых границ.
На третьей неделе визитов я достиг заветной детской мечты и потрогал её ТАМ (правда, лишь через двойную преграду). Как и полет Гагарина, первое касание длилось совсем не долго, но стало началом к покорению неизведанного пространства, потому как Алевтина почувствовала, где я дотронулся, однако не сразу убрала мою руку и даже чуть развела колени.
