— Вот не надо перебивать, особенно если так глуп, что не понимаешь, о чем говоришь. — Красноречиво покосившись в сторону Арисата, Альра продолжила: — Наследник тогда не умер, но и живым уже не был. Лежал бледный, без памяти и едва дышал. И сердце билось еле-еле. Лекарь сказал, что надеяться не на что — голову сильно повредило грозовым огнем. И еще сказал, что разума в наследнике не осталось больше, а раз так, то надо священника звать, чтобы оберегал тело до самого конца. Ведь все знают: где разум ослаб или нет его, там Тьме раздолье, особенно если граница неподалеку. Священники у нас свои — церковников чужих в Межгорье не слишком уважали. Последний раз, когда миссионеры имперские пожаловали, их накормили-напоили, а потом посадили раздетыми на лошадей, намазав перед тем седла липкой смолой горного можжевельника, и отогнали всю черную братию к горловине. А уж как они дальше выбирались из такой неприятности, не знаю — может, и не выбрался никто. Но хоть наших священников не очень признавали во внешнем мире, но дело свое они знали. Все понимали, что надо их приглашать, кроме барона. Но он обезумел будто — очень был привязан к мальчику. Да и тот хорошим был. Собой хорош и умен — из него бы достойный правитель вышел… — Вздохнув, Альра пояснила: — Такой приказ барона был — за один намек о священнике он свирепел. Брата своего велел закрыть в покоях и стражу приставил, когда тот пытался на своем настоять. Помалкивать все начали — побаивались его гнева. Он в голову себе вбил, что не надо делать ничего, что с умирающими проделывать полагается, — решил почему-то, что тогда сын выживет. Вместо священников лекарей и знахарей со всего Межгорья звать начал, и даже в Ортар послал за ними. Неучей и обманщиков среди них немало, но и хорошие случаются. Один из таких, осмотрев рану мальчика, открыл барону правду: не молния поразила его сына, а рука злодея. Тот будто прозрел — сразу вспомнил все несообразности, что тогда случились и которым не придал значения, потому что не о том думал. А теперь в ярость впал, узнав о глупости своей: ведь воин не последний и ран навидался — ведь без чужих слов мог понять, что произошло на самом деле. И так велика была его злость тогда, что кинжалом палец себе отрубил, чтобы болью обычной боль души заглушить. Лекарь — тот от страха бежать решил, как такое увидел, но барон ему не позволил — при себе оставил. Он любил, когда ему служили понимающие люди.
— Правильно оставил, — согласился епископ. — Видимо, это единственный лекарь был знающий, раз до него ни один не смог отличить след от удара дубинкой от следа молнии. Развелось шарлатанов…
— Да, знал он лекарское дело. Вот только не дубинкой мальчика ударили, а гирькой свинцовой на ремне. Кожей ее обшили в несколько слоев, чтобы кожу не рассекло. Это потом уже выяснилось, когда начал барон дознание производить. Гадюка его злой была, но глупой — не сумела всех следов скрыть. Начали люди вспоминать, что да как тогда происходило, и по всему вышло, что при мальчике лишь она оставалась и слуга ее — остальные оленем увлеклись. Всех тогда возле зверя видели, кроме них. Жену барон поначалу трогать не стал, а вот слугу чего жалеть — сволокли его в подвал пыточный. Там он недолго запирался — все-все рассказал. Ну тогда барон и жену следом отправил. Заковали ее в колодки по соседству с тем, что от ее слуги осталось. Она, как увидела это, так сразу умолять начала о пощаде — понимала, что отпираться бессмысленно. Не помогли ей мольбы — так и сгнила там, со слугой своим. Если вы подвал не очистили, то найдете их тела в камере — мы их хоронить не стали. Не заслужили они человеческого погребения…
— Мы их сожгли — воняли очень, — пояснил Арисат. — Не знали же… Эх, надо было воронам отдать!..
— Они и при жизни вонючие были, — мстительно произнесла Альра. — В колодках призналась она, что мужу изменила со слугой своим, чтобы тот согласился на детоубийство пойти. Она там много чего наговорила — и словами сумела жизнь свою змеиную продлить. Сказала, что знает способ ребенка спасти. Старый способ, еще языческих времен. Времен самых первых людей, до Исхода которые здесь жили. Мало кто о нем знает, потому что инквизиторы таких знающих на кострах жечь любят. Но она знала — бабка знание древнее ей передала. Потому что бабка ее была самой настоящей ведьмой, а через нее и внучка ведьмой стала.
Слушатели, зароптав, начали креститься — поминать нечисть, пусть даже столь слабую, в темную пору не любили. Лишь межгорцы пренебрегли церковным ритуалом — они здесь столько навидались, что по таким пустякам уже не пугались. Я, разумеется, тоже не шевельнулся. Во-первых, атеист; во-вторых, не понимаю чего бояться — не наблюдаю даже признаков угрозы, если не считать зловещего тона, на который перешла Альра. Но местным, нетренированным на фильмах ужасов, и такой мелочи достаточно.
Девушка все тем же мрачным голосом продолжала:
