— Люди добрые, а я-то тут при чём? — спросил Снорри, сын Турлога, ваш покорный слуга.
— Прости меня, Снорри, — прошептал Корд. — Верно, я плохой чародей. Из-за меня ты забыл нечто в пределах теней. Я очень хочу, чтобы ты вернул себе всё. Очень хочу…
Его голос дрожал, и глаза цвета яблок покраснели. Он резко поднялся и выбежал прочь. Скрипнула дверь. Он исчез в ночи. Его красивый резной посох сиротливо жался в углу.
Мы молчали. А что было говорить. Слова казались лишними и фальшивыми. Борин собрал арфу, тронул струны, и тихая песня зазвучала под кровлей моего дома. Музыка натыкалась на камни, точно ручей, журчала, проникая сквозь туман столетий, сквозь сердца, утешая и успокаивая. И это было лучше любых слов.
Часы показывали девять.
Девятый час. Девятый Замок.
Я понял, что цверги не уйдут.
Эта ночь была очень долгой.
Сага странников
О Снорри
Два ворона снялись с крыши сарая, когда мы выходили на рассвете. А потом разум и память — Хугин и Мунин, птицы Отца богов — покинули меня.
Мир стал клетчатым, разноцветным, он был соткан из кусков — ярких, броских, цепляющихся за память, он был смятением, клочками, пледом, плащом странника, килтом сурового горца… Словно кто-то завесил мне глаза этим плащом, и крутил им перед моим носом, отвлекая от чего-то истинно важного, настоящего… Каждая клеточка узора дурацкой тряпки пыталась что-то сказать, но лишь неясный стон звенел в моём сердце.
А между клеточками был шов. Корявый, уродливый, точно рыбья пасть, разорванная крючком. За швом же было забвение. Когда звенящий стон узора жизни превышал порог громкости и раздирал меня, рыба-шов раскрывала пасть, и я летел во мрак.
Солнце кричало. Солнце исходило воплем. Его резали на кусочки ледяные ветра, а седые туманы успокаивали светило. Лениво катились волны Андары, не обращая внимания ни на кровавую рану восточного небокрая, ни на алые отблески, окропившие речную гладь, ни на скрип вёсел в уключинах, ни на беседы гребцов на лодке, купленной Эльри у Сидри Плотника.
Шов. Рыба открывает пасть…
Серое поле, каменное поле западного берега Андары, усеянное валунами. Вершины и уступы, тропы и ущелья, пропасти и скалы Хвитасфьёлля. Горы застыли в ледяном, гордом покое… Туман. Топот подкованных сапог, глухое чмыханье кожаных подошв башмаков.
— Северянин! — звучит негромко голос Дарина. — Хочу предупредить тебя: как только мы закончим, я вызову тебя на судебный бой, и ты смоешь тот нид кровью. Ибо никто ещё не называл сына Фундина ниддингом.
— Я не стану сражаться с тобой, — тихий голос Дэора.
— Почему? — Дарин растерян. — Ты что, трус? Ты — ниддинг, да? Ты — ничтожество?
— Да. Я ничтожество, мразь, ниддинг. Но я никогда не убивал детей.
Шов. Рыба открывает пасть…
Отвесная стена. Серый гранит, припорошенный бурым мхом. Корд'аэн колотил посохом по скале, приговаривая что-то.
— Головой ударь, — ухмыльнулся Эльри.
— Твоя крепче будет, — проворчал Корд.
Стена треснула. В скале чернел вход, озарённый холодными огнями и зеркалами. Тёмный свод сомкнулся над моей головой…
Шов. Рыба открывает пасть…
Пахло плесенью, грибами и морем. А ещё — лесом. Визжали пилы и лебедки, гремели топоры и молотки, скрипели канаты и паруса. Плескались мутные воды рукотворных бухт, потолки гротов и исполинских карнизов отбрасывали тень на море. Это был Гламмвикен, город мастеров-корабелов. Весёлые гламмы толкались в портах и на причалах, играли дудки, лилось пиво. Кто-то кого-то провожал, кто-то кого-то встречал. Блестело улыбкой лицо кормчего корабля, что нанял Корд, и блестело улыбкой название корабля, выбитое серебряными рунами на буковом борту. "EINEHORN" — скалились руны. "EINEHORN" — кричало серебро. Металл сверкал и резал глаза…
Единорог на носу перебирал в воздухе копытами и гневно раздувал ноздри. Острый рог нацелен в туманную даль. И Асклинг рассказывал что-то своим глубоким гулким голосом, что-то о тайных тропах единорогов, о лунном свете на снежных боках и кудрявых гривах. А друид Корд'аэн то поддерживал его, то спорил…
Шов. Рыба открывает…
Свинцовое небо, железное море. Шептали волны, награждая пощёчинами борта корабля. Солнце молчало. Осенние ветры заткнули рот светилу серым тряпьем облаков. Чайки тоже молчали. Птицы остались позади, у берегов Хвитасфьёлля. А "Единорог" огибал северо-восточную оконечность острова Вель Мордр, выходил из Ночного моря в Северное. Остров грэтхенов темнел мохнатым чудовищем. Тут всё молчало. Только волны тихонько скулили…
Шов. Рыба открывает…
В этой стране — все чужое. Чужое небо, фиолетовое и недостижимое, словно каменный свод над чужим морем. Чужое солнце из тусклого золота. Чужие тучи, летящие сквозь мир словно серая смерть, оставляя в сердце капли свинца. Чужой ветер, что походя пронзает и сечёт, и уходит прочь, за предел великих вод… Это — день. Ночь я не помню. "Единорог" подходил к телу огромной земли, что её альвы зовут Морхэль.
Ночное море кончилось, но впереди было Северное, и корабль шёл в густых чернилах волн.
