Горы Безмолвия вынырнули словно бы из ниоткуда. Громадины насмехались пастями ущелий. Каменные чудовища ждали добычу. Верно, в древние времена звери-исполины не ведали страха ни перед кем. Чья воля обрекла их на каменный плен в ожидании Последнего Часа? Чёрные глаза пещер видели нас, видели насквозь, и волны бились в скалах, точно пена на клыках. Мы пришли, чтобы горы поглотили нас. Было не страшно — только холодно и сыро.
Берег качался совсем близко. Над головами разрывали бледное небо тёмно-красные, точно кровь перерезанных вен, пики и хребты. А над горами, на каменном берегу, ветер играл грязно-синими плащами воинов. Сияли длинные клинки, но не солнце отражалось на их лезвиях. Мечи источали свой собственный свет. Обречённый отряд отбивался от рыже-чёрных ходячих гор. Тролли окружили воинов. Я никогда до того не видел троллей, но знал, что это они.
Шов. Рыба…
Боевые кличи древних родов сотрясали воздух. "Оксар Хёльтур!" — кричал Борин, выхватывая тяжёлый меч. "Раудвар!" — и острый клевец Дарина вонзается в бок врага. "Хьяльдир!" — хрипит мастер Тидрек, и его клевец разбивает троллю колено. Эльри кричит "Хэй-йя!", древний клич берсерков, и рассекает секирой каменное вражье бедро. "Брост!" — и гламмы прыгают с борта прямо на врага, снося в прыжке головы тяжёлыми скольмами. Северянин Дэор ничего не кричит. Его топор, пущенный твёрдой рукой, вгрызается в череп врага, а меч вязнет в брюхе. Впрочем, ненадолго… Корд'аэн также безмолвен. Оружием ему служит посох. Лёгкое касание, не удар, не перелом — и враг в судорогах падает наземь, затихает. Спит. Жрец Великого Древа не станет убивать.
Тролли громадны, но я вижу цвергов, рыжих и слюнявых, маленьких горбатых полуслепых уродцев. И все усилия лекарей Равендаля разлетаются осколками звёзд. Я снова под тенью Старого Балина, и подаренные доспехи приятно холодят кожу… Мой рот брызжет слюной, топор и нож пляшут в трясущихся руках…
Шов. Рыба…
Тропа под ногами прыгает. Впереди сверкает белый крест на синем плаще, похожий то на солнце, то на паука. Рядом мелькает зелёная накидка друида. Я не вижу гламмов. Верно, остались на "Единороге", вместе с остальными кнехтами, получившими ранения.
— …говоришь, храм? — спрашивает Корд тихо.
— Потому нас и послали сюда, — доносится ответ, хриплый, словно говоривший ободрал горло, — Олаф Хаммарваль обещал корабль, но мореходы, верно, не дождались и ушли обратно. Олаф сказал: всё, что найдете в храме, то и ваше. Жрецов и служек вырезать до одного, головы засолить и доставить ему в целости. Всё, что горит, — сжечь, остальное — разломать.
— Да, то на него похоже.
Молчание. Затем молодой хриплый голос:
— Позволь я спрошу тебя, хоть это и не моё дело… Зачем? Нередко бывает, что после битвы не берут пленных, что истребляют защитников крепости, не пожелавших сдаться, и скажу, что не было для меня большим горем ограбить храм… — улыбка в голосе, — но зачем разрушать дурацкие идолы? Зачем убивать старух, зажигающих свечи на алтаре? В истуканах нет волшебной силы, а старые женщины не опаснее сухой омелы… Что с того толку?
— Господин мой Рольф! Скажи, разве эти вопросы мучили тебя, когда ты пришёл к нам? Разве об ЭТОМ ты думал, одевая наши плащ и крест? Разве об этом ты думал, спуская наши деньги в тавернах? И если об этом — почему же ты принёс нам клятву, святую клятву на кольце?!
— Я веду вас к Драконьей Главе. Трое моих хирдманов погибли, а Бальдр останется калекой…
— Ты воин, Рольф Ингварсон? Воин. Так делай то, что пристало воину. Олаф прав: они должны забыть своё прошлое, должны стать похожими на нас, молиться нашим богам, петь наши песни, жить и умирать, как мы. А не поднимать свои глаза к Чёрной скале! Право же, те кнехты, что приходят к нам на Юге, задают куда меньше вопросов!
Шов.
Горы безмолвно кричат, прыгают, застывают чудищами, виляют хвостами дорог… Красное и чёрное, чёрное и красное. А над головами — исполинский горн, пламенная чаша, жаркое жерло Таргарра Огнедышащего, короля вулканов. Небо над ним раскаленно-багровое, опоясанное сотнями клубящихся колец дыма, оседающего в долинах сизым дождём.
Вулкан презрительно плевался дымом, время от времени вздрагивая. Недра гор рокотали, рождая пламя.
Шов.
Камни, скалы, уступы мелькали в ночной мгле, подсвеченной алыми отблесками Таргарра. Сзади грохотали шаги, гремели повозки. Мы залегли за валунами возле дороги и смотрели, как шагают воины, тащат телеги с каким-то железным хламом. Над задними рядами скалились черепа на шестах, спали обмотанные вокруг древков знамёна. Когда воинство скрылось за поворотом, мы молча пошли, но уже в другую сторону. Чужая, беспредельно чужая земля.
Шов…
О Дарине сыне Фундина
…От высоты ломило в висках. Небо было пронзительно высоким и страшным. А ещё оно было чужим — как и всё в этом краю. Ноги, казалось, тоже стали чужими — во всяком случае, Дарин, сын Фундина, их уже не чувствовал. Он просто брёл по узкой горной тропе, угрюмо уставившись на Дэора Хьёринсона, что шагал впереди.
