— Извини, Эльри. Воистину, я неразумен. Прости. Конечно, Фрор не был псом. Это мне самому обидно и противно. Мы, племя сольфов, мастера, ювелиры, механики. В конечном счёте — торговцы, быдло, жертвенные козлы. Вот этот твой Снорри — тюха же, полудурок, слюнки вон пускает, а как до рубки дошло — страшней медведя. А наши бы, будь уверен, разбежались с полными штанами жиденького ужаса. Вот на этот случай Гельмир и держал твоего побратима.
— И Фрор не приносил ему присяги на кольце, в кругу священных огней?
— Какая там присяга! — скривился Тидрек. — По рукам ударили, и делу край…
Эльри вздохнул, подсаживаясь ближе к огню и протягивая озябшие руки.
— А как ему платили? По чести?
— Обижаешь! — притворно оскорбился Тидрек. — Быть может, и не кровь знати течет в жилах Гельмира Гульденбарда, но сердце у него благородное. Никто не назвал бы его скупым на серебро, уж будь уверен. Фрор пристрастился к хмельному не от бедности, коль скоро это важно.
Бродяга кивнул и хлебнул из фляги.
— Холодно, — сообщил он хрипло.
— Чего ж ты хотел? — пожал плечами Тидрек. — Скоро зима.
— Зима… — прошептал Эльри. — Фрор любил зиму. Всё рассказывал, как он с отцом, Фаином Колченогим, пошли в лес за ёлкой. Как на них волки напали, ослы с перепугу понесли, а Фрор с саней упал в сугроб… Фаин тогда вернулся и врезался на санях в волчью стаю, будто на колеснице… Я прямо как сам видел: стоит на козлах, шуба нараспашку, шапка съехала, борода клочком, а глаза горят… В левой руке — вожжи, в правой — колун лесничий, и орёт на весь лес, точно сам Тэор Громовержец…
— Да он и нам об отце своем говорил, — кивнул Тидрек. — Как напьётся, так и начиналось… Как отец ему сказки и саги по вечерам рассказывал. Особо же любил про Сигурда.
— И про Эовульфа.
— О да. Про драконоубийц.
Тидрек вдруг улыбнулся, а затем — рассмеялся, похожий в свете костра на громадного ворона, ликующего на останках витязя.
— Ты это чего? — насторожился Эльри.
— Нет, ничего, — ювелир покачал головой, пряча смех в бороду. — Просто вспомнил один случай. Про Фрора и драконов.
— Изволь полюбопытствовать… — попросил Эльри.
— Да так, это пустое дело…
— Я все же настаиваю, — произнес воитель тихо и очень серьезно.
Мастер золотых дел кивнул.
Ему было почти стыдно за недавний смех.
— Как-то пришёл заказ. На меч, который не станет пить кровь на полях сражений, но которым можно похвастать на многолюдном собрании. Это был мой заказ, ибо я работал по оружию. Заказчик изъявил желание, чтобы рукоять меча была выполнена в виде змея. Что же, не худшее пожелание. Змей так змей. По мне, так хоть детородный орган Туннара-Кузнеца. Я сделал, как было велено: сердечник рукояти из железа, охваченный двумя серебряными змейками, что хвостами срастаются в хьяльте, головы повернуты в разные стороны, из гарды. И рубины в глазах. Затем добавил крылья. Из тонюсенькой золотой проволоки. У дракона должны быть крылья, разве нет? Сам Гельмир восхищался — смотрите, мол, лентяи, лодыри, червь ваш отец, как работать надо! Я потом по этому поводу выставил бочку багряного пива.
И вот тут зашёл Фрор. Увидел это чудо с юдом. И лицо у него окаменело. Глаза — стекло. И за тем стеклом — море. Чтобы у меня руки отсохли, если лгу. Он молчал, Фрор сын Фаина, он страшно молчал! В полной тишине — никто не шёлохнулся — он подошёл прямо ко мне, заглянул в глаза, потом — на рукоять, оплетённую змеями, и тут его прорвало. Как гейзер. Выкрикнул какой-то клич и бросился на меня с кулаками… Клянусь бородой, я немало странствовал, и всякое случалось со мною в пути — но лишь его молчание и его крик вызывают у меня ужас. Я так и не понял по сей день, что было тогда страшнее — его молчание или его боевой клич…
Эльри встал и отвесил Тидреку низкий поклон, едва не опалив себе лицо.
— За что? — ювелир удивленно поднял кустистые брови.
— За правду. Я верю тебе, Тидрек сын Хильда.
— Не понял.
— И не надо. Просто знай — теперь я твой побратим, если ты не гнушаешься такой роднёй. И теперь я загрызу любого твоего врага.
— Хо-хо, — хмыкнул Тидрек. — Буду иметь в виду.
Они замолчали, глядя в огонь и ночь. И глубже.
— Были и ещё с ним оказии, со славным сыном Фаина, — говорил Тидрек, комкая свою тирольку. — Я-то не особо и подмечал. Однажды встретил его в каком-то переходе, у нас, в Круглой горе. Вернее, встретил — не то слово. Нашёл. Он бежал. Бежал и кричал. Споткнулся пару раз… Я побежал за ним — мало ли… Фрор свернул за угол, забился в какой-то закуток, полный мусора, и рухнул в отбросы. Он орал, дёргался, точно в "паучьей пляске", потом успокоился. Стал лицом к стене, опустился на колени, уткнулся лбом в камень. Тихо и твердо произнес: "Гад чешуекрылый, червь огненный, погибель народов… Когда же ты придёшь за мной? Когда же ты отпустишь меня?" Я присел рядом с ним, взглянул в его лицо. Глаза — сухие и грустные, как листья осенью, дыхание — ровное, без тени перегара, а само лицо — белое, как снег, и такое же холодное. Он вдруг стал очень спокойным, покорным, будто сам себя продал в рабство за долги…
— Скажи мне вот что: он был трезвый, когда ты его нашёл?
