Мама берет серебряную ложечку у меня из руки и разбивает скорлупу, потом отделяет эти осколки от белка. В выгнутом серебре термоса я вижу яйцо и свое собственное искаженное отражение. Когда мама заканчивает чистить яйцо, я беру со стола салфетку и аккуратно вытираю глаза.
Мы обедаем перед домом в палисаднике с вишневым деревом. Мама расставляет на столе тарелки. Заходит в дом, чтобы принести миску с салатом, хлеб. Отец просит передать ему тарелки, и я протягиваю их ему, чтобы он мог положить всем мясо.
Мы едим, мать с отцом разговаривают. Я сижу за столом спиной к кустам. Думаю о Майе, но родителям об этом не говорю. Я думаю о ней все эти дни. Вспоминаю, какое у нее лицо, когда она улыбается, когда смеется. Звуки и запахи напоминают мне о ней, о каких-то эпизодах, о том времени, которое мы провели вместе. Каждый раз мне становится тяжело в груди, что-то изнутри словно цепляет мои ребра и тянет их на себя. Я сижу на стуле и вдыхаю воздух кончиками легких.
Когда мы заканчиваем есть, мама идет в дом и возвращается с моими ботинками в руке.
– Ну что, прогуляемся? – предлагает она.
– Может, тут посидим? – спрашиваю я.
– Пройдемся вдвоем, – настаивает она.
Я надеваю ботинки. Я ни разу не выходил за пределы палисадника за две недели, которые живу здесь. Папа встает и хлопает меня по плечу.
– Когда вернетесь, вас будут ждать кофе и коньяк, – говорит он.
Я иду за мамой к калитке. У самой калитки начинаю колебаться.
– Идем, – говорит она.
Мы идем по дороге, ведущей к старой церкви. Я иду медленно. Мама быстро. Так было всегда. Когда мы проходим мимо луга, она сворачивает к лошадям. Рвет пучки высокой травы и дает им. Гладит их морды. Я делаю то же, что она, только боюсь дотрагиваться до лошадиных морд. Я всегда боялся их зубов, боялся, что они сомкнутся на моих пальцах. Я протягиваю лошадям траву и отдергиваю руку, прежде чем их губы окажутся в опасной близости. Мама говорит, что часто забывает о том, что я уже не ребенок. Она смотрит на меня, взрослого мужчину, и по-прежнему видит перед собой мальчика. Мы хлопаем лошадей по бокам и идем дальше по дорожке из гравия.
– Я не знаю, когда это пройдет, – говорю я.
– Это никогда не пройдет, но со временем с этим можно будет жить, – отвечает мама.
Она берет меня за руку, и мы замедляем шаг. Доходим до леса, его первых деревьев. Низкие зеленые лучи вечернего солнца падают сквозь ветви деревьев. Дорога превращается в грунтовую, становится сырой, и последний отрезок до озера мы стараемся обходить грязь по траве. Внизу, на берегу озера, под березами стоит маленькая скамейка.
Мы сидим на опушке, выходящей к воде. Жесткая спинка под спиной. В воздухе и воде тишина ожидания. Поверхность воды отражает небо, и холм, и усадьбу на другой стороне озера.
– Мы с отцом почти все вечера провели тут, пока вы были в больнице, – говорит мама.
Я смотрю на дом. Все ставни и двери закрыты, две байдарки вытащены на берег. Старый дом выглядит опустевшим.
– Я думаю о них каждую секунду, – говорю я.
– Я тоже.
– Мне мерещатся их голоса.
Я дышу ртом. По глади озера проходит легкая рябь, когда рыба подплывает к поверхности, чтобы схватить насекомое. Мама долго держит меня в объятиях. Мы сидим и смотрим на воду. У самого берега на воде плавают большие кубышки. Стрекозы дрожат в воздухе, совершая молниеносные, непредсказуемые и точные движения. Я подбираю с земли ветку и начинаю счищать с нее кору.
– Ты не думал на время уехать? – говорит мама.
Я сдираю с ветки последние следы коры.
– Да, об этом я тоже думал, – говорю я.
Я внимательно рассматриваю ветку. Я содрал всю кору, светлая древесина блестит на солнце.
– Тебе пошло бы на пользу, если бы ты какое-то время побыл в другом месте. Хотя, конечно, ты можешь оставаться у нас, сколько хочешь, – добавляет она.
Звук распахнувшегося окна. Окно открыли, мне даже кажется, что я вижу силуэт человека в одной из комнат. Солнце спряталось за крышу дома и кроны деревьев на том берегу озера.
– Я не знаю, как из этого вырваться, – говорю я.
Мама плачет. Пытается улыбнуться.
– Очень больно видеть, как ты мучаешься, мой мальчик, – говорит она.
Мы еще долго сидим у воды. Воробей прилетает на ветку в нескольких метрах от нас. Вертит головой. Вскоре улетает. Не оставив после себя ничего. Даже ветка не шелохнулась от его внезапного взлета.
Темнота под деревьями сгущается. Окно усадьбы по-прежнему открыто. Я выбрасываю лишенную коры ветку в озеро. Она белеет пятном на поверхности, течение относит ее от берега. Я думаю, что уеду. Куда-нибудь отсюда.
Потом я думаю о лете. Только о лете.
В один из дней отец заходит ко мне в комнату. У него с собой метровой длины гвоздодер, который он протягивает мне. Гвоздодер холодный и увесистый.
– Зачем он мне? – спрашиваю я.
– Ты должен мне помочь кое в чем.
– В чем?
– Пойдем-ка со мной.
– Ты не можешь просто сказать, в чем дело?
– Пойдем.
