– Тебе не жалко насовсем распрощаться со всеми этими вещами?
– Нет. Я рад от них избавиться.
– Не боишься, что будешь потом жалеть?
– С какой стати о них жалеть?
– Не знаю, у тебя же ничего не будет, когда ты вернешься.
– Ну и что?
Он пожимает плечами, идет на кухню, выдвигает один из пустых ящиков, задвигает обратно, открывает дверцу холодильника.
– Да, кстати, Нико, я хочу заплатить аренду за месяцы, которые ты потеряешь, пока будешь искать нового жильца.
Он заглядывает в вытяжку.
– Мы уже нашли съемщика.
– Быстро.
– Да, один из поваров. Он живет в Эмдрупе и был просто счастлив, что подвернулась такая возможность.
– Я рад. У меня были угрызения совести из-за того, что я отказался от квартиры, не дождавшись, пока вы кого-нибудь найдете.
Николо возвращается в гостиную.
– Надо будет тут покрасить стены, – говорит он.
– Я переведу тебе деньги на счет.
– Не надо, он сам покрасит.
Николо кивает на то место, где висела гравюра.
– Что ты сделал с Максом Эрнстом?
– Отвез аукционщикам.
– Отцу не говорил?
– Сказал.
– И что он?
– Сказал, что не понимает меня. Спросил, не проще ли было занять денег.
– И правда, почему ты не занял?
– Я подумал, что лучше будет от нее избавиться.
– И сколько они за нее дают?
– Мне хватит на жизнь на какое-то время.
Он смотрит на белый прямоугольник стены, еще недавно закрытый гравюрой.
– Когда думаешь вернуться?
– Не знаю.
– Весь путь хочешь проделать на мотоцикле?
– Как получится. Думаю, в какой-то момент его придется продать.
– Ты уже решил, где будешь его продавать?
– Пока не знаю. Продам, когда доберусь до мест, где на нем будет не проехать.
– Навряд ли ты там много за него выручишь.
– Да, навряд ли. Но это не важно.
Грузчики делают очередной заход. Выносят из спальни кровать, выполняя с ней сложные маневры сперва в прихожей, а потом на лестнице. Спустившись на несколько ступеней, они наталкиваются на владельца антикварной лавки. Он им выговаривает за неаккуратность, один из шкафов поцарапали. Потом поднимается к нам, у него седина в волосах, замусоленные стекла очков, он стучит у входа в квартиру, хотя дверь открыта настежь.
– Входите, – говорю я.
Он жмет нам с Николо руки и обходит квартиру.
– Остались только коробки, все остальное мы взяли, – уточняет он.
– Да.
Он достает бумажник и начинает выписывать чек. Подписывает его и протягивает мне.
– Мы ведь договорились на эту сумму, не так ли?
– Да, отлично.
Я убираю чек в карман, даже не взглянув на него. Антикварщик вьется вокруг коробок, дважды пересчитывает их, прежде чем выйти на лестницу. Появившиеся в очередной раз грузчики начинают выносить коробки.
Николо встает.
– Спустишься вечером в ресторан? Пообедаем все вместе, – предлагает он.
– С удовольствием.
– Я припас нам особое вино по такому случаю.
Пока выносят коробки, я забираюсь в чуланчик. Я сложил сюда вещи, которые все равно никто не купит, я единственный, для кого они что-то значат. Старые документы, мои школьные сочинения и дневники с оценками, фотографии, игрушки, в которые я играл в детстве, коробочка с моими молочными зубами, львиный клык, который бабушка купила где-то на севере Африки в семидесятые годы и который красуется на шнурке у меня на шее на всех фотографиях в младших классах, кухонная утварь, которой я не пользовался с тех времен, как мы с Майей стали жить вместе, куча книг, не пригодившихся букинистам. Я складываю все это в мусорные мешки. В чуланчике не повернуться, я вынужден стоять, согнувшись в три погибели. Мешки наполняются, а чуланчик пустеет.
Коробки исчезли из гостиной. Грузчики закончили работу и ушли, закрыв за собой дверь. Квартира полностью опустела, не осталось ничего из вещей, которые принадлежали моим прабабушкам и прадедушкам, бабушкам и дедушкам, родителям и, наконец, мне.
Я стаскиваю мешки вниз по лестнице. Они тяжеленные, и мне приходится перевести дух на лестничной площадке. Сатурн. Он хорошо тут смотрится, нет резона его выбрасывать. И все-таки меня не покидает ощущение, что оставить его будет неправильно. Это больше не мой дом. Я снимаю репродукцию со стены. На обратной стороне она запылилась и покрылась клочками паутины. На стене, в том месте, где висела репродукция, потрескалась и отслоилась краска, как будто от влаги. Не помню, чтобы это пятно было раньше. Когда мы сюда въехали. Хотя, может, я потому и повесил на это место репродукцию. Чтобы закрыть пятно от сколовшейся краски. Сейчас это уже не имеет значения. Повар въедет в квартиру и сам решит, вешать ему сюда что-то или нет.
Я зажимаю репродукцию под мышкой, опять берусь за мешки и тащу их за дом, туда, где отгорожена площадка для мусорных контейнеров. Откидываю крышку контейнера и сначала бросаю туда Сатурна, а сверху на него мешки. Они гулко стучат о дно контейнера. А я иду за оставшимися мешками.
