На проезжей части машины останавливаются на красный.
– Это накатывает, как волны, – объясняет Майя. – Иногда с такой силой, что у меня начинается рвота. В первые дни мама ставила ведро рядом с моей кроватью.
– И как долго это продолжалось… рвота? – спрашиваю я.
– Меня до сих пор иногда рвет… А когда… когда я просыпаюсь утром, то каждый раз мне кажется, что они тут, со мной.
– Мне они тоже часто снятся, – говорю я.
Официант возвращается с кофе, ставит на стол алюминиевый термос, две белые чашки, маленький кувшинчик с молоком. Листок со счетом вставлен в стакан.
– Ты с кем-нибудь об этом говоришь? – спрашивает она.
– Иногда с родителями. И с Нико, он часто мне звонит. Много знакомых звонят узнать, как и что.
– Хорошо.
Я поднимаю термос.
– На самом деле я не люблю ни с кем об этом говорить.
– Почему?
– Когда я обсуждаю наших детей с кем-то, у меня появляется чувство, что я предаю их.
– Не понимаю.
– Не знаю, как объяснить. Слова ведь… словами не передашь, как все было. Я не в силах рассказать, как все было на самом деле. Да и никто все равно не поймет. Люди пытаются понять, но не могут, и мне приходится рассказывать кучу всего лишнего, чтобы объяснить. Я слишком много говорю и чувствую себя после этого опустошенным и выжатым, и сержусь на самого себя за то, что так много болтал и предал их этой болтовней.
– А я не могу держать все это в себе.
– Ты единственная, с кем я могу поговорить о них.
Она берет кувшинчик с молоком.
– Но ты ведь понимаешь, что я не могу, – говорит она.
Наклоняет носик молочника, и кофе начинает окрашиваться в белый цвет.
– Да, я хорошо это понимаю, – говорю я.
«Дукати» с ревом пролетает перекресток с Эстерброгаде, шум двигателя заглушает все остальные звуки.
– Ты же понимаешь, что ничего не вернуть, – говорит она.
– Да.
– Мы не говорили с тобой об этом. И я подумала, что надо об этом поговорить.
– Ну вот, мы говорим.
– Да, да. Ты прав.
– Я уже в тот день понял, что между нами все кончено. По крайней мере, я из этого исходил.
Я беру с блюдца чайную ложечку и кладу ее перед собой на стол, нажимаю пальцем на ее изгиб и медленно вращаю ее вокруг этой оси.
– Ты и сам понимаешь, что мы бы не смогли, – говорит она.
– Да.
– Мы бы не смогли продолжать.
– Знаю.
– То есть ты…
– Майя, нет необходимости еще что-то разъяснять друг другу.
– Ты прав.
Я продолжаю вращать ложечку вокруг пальца. Майя следит за ней, потом переводит взгляд на проезжающие машины.
– Лежа дома у мамы, я хотела только одного – умереть, – говорит она. – Теперь я пытаюсь жить дальше. Оттолкнуться от того, что произошло, и начать сначала.
– Что означает это «сначала»? – спрашиваю я.
– Подняться и опять начать жить.
– С…
– Да.
– Так быстро.
– Да, мне необходимо сделать это снова.
Я киваю и отпускаю ложечку. Несколько минут мы оба молчим.
– Наверное, мне не следует говорить этого теперь, но я возненавидела тебя после того, как это случилось.
Я смотрю на нее.
– Я всех спрашивала о том, почему это произошло, – говорит она. – Как такое могло случиться. Я хотела знать, как такое вообще может случиться. И я много раз расспрашивала ту молоденькую акушерку, помнишь? Я ходила в больницу и говорила с врачами, с неонатологами в послеродовом отделении. С врачом в клинике, где мне делали искусственное оплодотворение.
– И что они сказали?
– Что никто не виноват в случившемся.
– Так и есть.
– Да.
– Ты хочешь сказать, что я виноват в том, что наши дети умерли?
– Нет.
– Но ты сказала, что возненавидела меня, так что ты, вероятно, имела в виду, что это была моя вина.
– Не знаю… Ты не хотел, чтобы у нас были дети.
– Да, но это было до того.
– И все же… Я не могла избавиться от мысли, что дети были во мне, в моем животе, и могли все это чувствовать… что ты их не хочешь.
Она говорит негромко, слова теряются в шуме машин. По дорожке вдоль озера, взявшись за руки, проходят одна за другой молодые парочки.
– Я не понимаю, как ты можешь так говорить, Майя.
– Я знаю, что говорю чудовищные вещи.
– Ты обвиняешь меня в том, что это я убил наших малышей.
Она смотрит на меня.
– Прости, я не имела это в виду…
Ее веки наливаются тяжестью.
– Я не должна была так говорить, – извиняется она.
– И ты все еще так думаешь? Ничего не изменилось? – спрашиваю я.
– Нет.
– Нет что?
– Нет, я больше так не думаю.
Она протягивает руку и накрывает мою ладонь.
– Ты не виноват. Я так больше не думаю. Просто пойми, что я не знала, как мне еще выбраться из всего этого.
Я беру чашку и делаю глоток. Она отпускает мою руку.
– Ты об этом хотела со мной поговорить?
– Нет, я не собиралась об этом даже упоминать.
– Тогда о чем?
Вокруг нас сидят и обедают другие посетители. Под каштанами стоит несколько детских колясок.
– У меня появился один человек.
– Что?
– Я встречаюсь с ним.
– Ты с ним встречаешься?
– Да.
– Быстро ты.
– Да, получается, что так.
– Но кто он, я имею в виду…
– Это произошло вскоре после… Я сама это начала.
– Что ж.
– Я понимаю, это звучит немного…
– Да.
– Ты сердишься.
– Нет. Просто очень удивлен.
– И все-таки сердишься.
– Нет. Это кто-то, кого я знаю?
– Ты знаешь, кто он.
– Кто?
– Ты действительно хочешь знать?
– Почему нет, – говорю я.
