— Да какой он “гражданин”! — горячился безусый. — Не человек эта тварь боле! И гражданином не имеет права называться!
— Потише, Лапкин. — Усатый поморщился. — Забыл о субординации?
Безусый презрительно сплюнул, тягуче, обильно, однако замолчал.
— Братья! Русские! Родные мои! — начал задвигать вдохновенную речь сокольничий. — Разве моя в том вина, что серые убили меня в этом прекрасном городе, и я сам, благодаря губительному воздействию чужеродного снега, стал неупокоенным мертвецом? Можно ли меня в этом обвинить, скажите чистосердечно?
— Вина-то, может, и не твоя, — заметил усатый, опустившись на одно колено, чтоб пока суд да дело натереть сапог рыбьим жиром. — Но теперь ничего не изменишь: ты — серый и вскоре начнешь нападать на безвинных людей и всячески их калечить.
— Снести ему башку и концы в воду! — крикнул молодой конвоир, меряя расстояние торопливым нервным шагом. — Приказ есть? Есть! Право имеем? Имеем и еще какое! Так чего ж не воспользоваться своим правом, подкрепленным приказом?
— Погодь, Лапкин; ишь, раздухарился! Дай дослушать.
— Это неправда, — сказал Федя, нервно облизывая бледные губы. — Не начну нападать! Да что ж вы в самом-то деле! — Сокольничий всхлипнул. — Я ж мухи не обидел! Жил по-христиански, в возрождение града Китежа верил, заветы соблюдал — когда такая возможность имелась, конечно… не хочу я умирать! Не желаю! Не убивайте, пожалуйста!
Усатый покачал головой. Поднял оружие.
— Ты прости, гражданин мертвец, но…
— Дядя Федя… — прошептала Катенька.
— Эй, я велел тебе смотреть в витрину! — зашипел на девочку Ионыч. — А ну поворотись к зрелищу задом, а к котлу — передом.
— Дядя Федя! — закричала девочка, вырвала руку и, проваливаясь в снег почти по колено, поспешила к сокольничему. Подбежала, ткнулась мордашкой Феде в живот, крепко обхватила сокольничего ручонками. Федя неловко обнял девочку, погладил по голове.
Прошептал:
— Живая, удивительно… — Он вздохнул: — А я вот неживой. Странно как-то получилось.
— Дядя Федя, это ничего что неживой! Ничего!
— Ну что ты такое говоришь, Катенька! Я ведь тварь мертвая, лузер, который, померев, проиграл в игре, именуемой “жизнь”…
— Но я всё равно люблю тебя, дядя Федя! Ты — самый добрый! А помнишь, ты мне на конечках разрешил покататься, и я почти покаталась, но дядя Ионыч запретил? Помнишь? Помнишь, жалел меня, когда я испугалась водяного из колодца, жалел и смеялся, говорил “Горемычная ты моя, нету в колодце никакого водяного, помер он три года как…” Помнишь?
— Помню, лапушка.
— Так и какая теперь разница, жив ты или мертв, коли я с тобой поговорить могу? Обнять тебя?
— Так ведь мертвечиной от меня воняет, Катенька…
— Это ничего! Ничего!
Усатый и безусый молча наблюдали за развертыванием человеческой трагедии. Безусый даже перестал нервно ходить.
Девочка повернула заплаканное лицо к конвоирам, закричала:
— Что же вы, дяденьки? За что вы его так? Вы что, не понимаете, почему мертвые разъярились? Да потому что это ваши друзья, родственники, соседи! Мучаются они от вечной боли, к вам за капелькой поддержки и сочувствия приходят, а вы их давай убивать и жарить! Вот и они убивать принялись от такого к ним отношения! Так скажите мне: по-человечески вы поступаете? Нет! Виновны ли мертвые? Виновны, но вы-то виновны в гораздо большей степени! А дядю Федю не троньте! Он никого убивать не станет, у него есть я и дядя Ионыч, мы его в самую трудную минуту поддержим! Дядя Ионыч! Скажи им, умоляю!
Ионыч вышел из тени, подобострастно улыбнулся конвоирам.
— Вы кто? — строго спросил усатый конвоир.
— Ионыч я, простой русский мужик.
Молодой конвоир недоверчиво хмыкнул.
— Ваша девочка? — уточнил усатый.
— Дочурка приемная, — сказал Ионыч. — Умница моя, единственная отрада.
— Светлая девочка, — сказал усатый и положил безусому руку на плечо. — Пошли-ка отсюда, рядовой Лапкин.
— Да как же это, товарищ сержант! — Молодой безусый конвоир расстроенно шмыгал носом. — Неужели в самом деле нарушим приказ и отпустим мертвяка?
— Молодой ты еще, Лапкин, безусый. — Усатый конвоир вздохнул. — Идем, водкой угощу… — Он обернулся, крикнул: — Следите за другом, гражданин Ионыч. И на голову ему что-нибудь набросьте, а то издалека видно язвы и понятно, что он серый.
Ионыч поклонился в ножки:
— Не переживайте, почтенные стражи порядка, сделаю в наилучшем виде.
Конвоиры скрылись за углом. Ионыч мгновенно разогнулся, сплюнул презрительно. Федя обнял его:
— Ионыч, спасибо!
Ионыч оттолкнул мертвого приятеля:
— Ты руки-то не распускай. Смердит от тебя дохлятиной.
— Смердит, — печально согласился сокольничий.
— Лучше поблагодари, что я Катьку тебе на выручку послал, — небрежно заметил Ионыч. — Если б не я, валяться тебе в снегу без башки, а то и без всего остального.
Сокольничий поклонился Ионычу:
— Спасибо, Ионыч. До гроба тебе обязан.
— Шапку где посеял? — спросил Ионыч, задумчиво разглядывая покрытую струпьями Федину макушку. — Ну и урод же ты, Федор!
Сокольничий пожал плечами:
— Уронил шапку, пока бегством спасался.
Ионыч сорвал с Катеньки дырявую шапчонку, натянул Феде на уши. Отошел, осмотрел критически:
