Она сложила листок несколько раз и спрятала его в пакет от чипсов, туда же бросила оказавшийся под рукой камень, все это связала веревкой такой длины, которая бы позволила перебросить этот сверток через высокую стену, окружавшую двор. Спрятав все это в карман халатика, она осторожно пробралась во двор и, осмотревшись по сторонам, не следит ли кто, и сильно замахнувшись, как метатель диска, перекинула сверток через забор. В этот момент тут проходил, осторожно обходя лужи, чтобы не замочить новые опанки[43], пожилой шиптар[44] с кепкой на голове. Будто по-волшебству, или такова была воля судьбы, пакет с камнем ударил старика по голове, у виска. Старик вскрикнул от боли и, рефлексивно подняв руку к месту удара, ощутил под пальцами липкую кровь.
– Чипша нона! – воскликнул он в бешенстве и, подняв из лужи пакет с камнем в качестве доказательства, со всей силы начал стучать в закрытые двери бара.
Не дождавшись ответа, он доковылял до широких входных ворот и начал с яростью бить по ним. На опанки и в мутную лужу, в которой он стоял, капала алая кровь. Наконец скрипнула задвижка, и в проеме появилось небритое и полусонное лицо Исмета.
– Что случилось? Почему орешь и стучишь?
Старик, одной рукой придерживая окровавленную кепку, другой протянул пакет с камнем.
– Неужели отец воспитал тебя так, что ты швыряешься камнями в невинных прохожих? Как тебе не стыдно!
Исмет приоткрыл ворота и взял из рук старика окровавленный пакет. Развязав его, он вытащил из него камень, а потом, заметив, что внутри еще что-то есть, достал записку. Теперь ему все стало ясно.
– Это не я бросал. Вероятно, дети играли в ковбоев и индейцев.
– Не надо мне рассказывать сказки. Маленькие дети так не бросают!
– Ну, как мне извиниться перед тобой?
– Плати!
– Что платить?
– Ущерб и мировую, – старик был настойчив в желании удовлетворить поруганную честь и, если повезет, немного поправить материальное положение.
– Сколько ты хочешь?
– Пятьдесят евро.
– Что ты сказал? Я не ослышался?
– Пятьдесят евро, или я позову полицию, тогда, если не слышишь, увидишь. Будешь платить судебные издержки и ущерб. Выбирай.
Поняв, что старик так просто не отступит, и не желая иметь никаких дел с полицией, которая могла все тут вынюхать, Исмет вынес деньги и передал ему банкноту в пятьдесят евро.
– Ну вот, теперь все в порядке, – прошамкал дедок беззубым ртом, умело скрывая радость от нежданной прибыли. В этот момент жизнь ему показалась прекрасной: получил по голове и за это выручил пятьдесят евро. За эти деньги в тот же день он купил себе козу на колхозном рынке.
Исмет Хоти в ярости захлопнул за собой ворота и широкими шагами, перескакивая через две ступеньки, взбешенный и красный от гнева, влетел в комнату к Иване. Уже от дверей он начал орать так, что весь дом сотрясался. В руке он держал бумажку с посланием Иваны.
– Ты, дрянь, решила известить полицию? Сейчас я тебе покажу полицию и все остальное! Черт бы побрал тебя, наркоманку, и сербскую твою чертову мать!
Резким движением он схватил ее за волосы и стащил с кровати на пол. Удар тела о деревянный пол отозвался тупым звуком, и Ивана, насколько могла, скрючилась, чтобы защититься от удара. Исмет начал бить ее ногами где попало: по животу, по голове, по ребрам, удары сыпались как град. Ивана почувствовала, как треснуло ребро, и задохнулась от боли. На каждый удар она реагировала криком и стенаниями, сначала громко, а потом все тише и, наконец, едва слышно, как раздавленный котенок. Кровь текла изо рта к подбородку. Потом ее накрыл какой-то серый туман, и она потеряла сознание. Вскоре подошли Назуф и один из официантов, они перенесли ее обессилевшее тело в подвал.
Ивана больше месяца нигде не появлялась, на телефонные звонки она тоже не отвечала. Взволнованная ее исчезновением, Мария Савич заявила о ее пропаже в полицию. Единственное, что было известно, – в последнее время ее дочь общалась с каким-то албанцем из Косова, но никаких подробностей, как он выглядит или как его зовут, она не знала. Впрочем, Ивана сообщила Мамуке, что с этим молодым человеком она поедет отдыхать куда-то в Черногорию.
