У двери в комнату отца Кират встал, он был озабочен, как сообщить о телеграмме. Хотя ему все известно, и все же свою злобу тот выльет на него. Может, эту телеграмму отнести к старшему брату, пусть он идет к отцу. И тут Кират вспомнил, что тот не может читать.
Его отец слушал маленькое радио, сидя на курпаче. Играла флейта и дутара – старинная задушевная мелодия.
– Отец, здесь телеграмма от мамы, – и он зачитал ее, стоя у двери.
Глаза отца вспыхнули. Оказалось, их отец еще не смирился с потерей жены. Он вскочил с места и стал расхаживать по комнате, проклиная свою судьбу и жену:
– О, Аллах, за что ты так покарал меня, неужели, за ошибку молодости? Но ведь тогда я был молод и уже искупил вину: я сделал ее счастливой – об этом сама говорила всем. Какой еще грех на мне? Зачем мне в старости эти мучения, я ничего не понимаю? Будь проклята такая жена! Я чувствую: в ее душе вселился шайтан, и новая родня мутит ей разум. Как быть: я раздавлен, как стерпеть такой позор? В нашем ауле никого так не унижали.
Прежде сын не слышал от отца такой открытой и долгой речи. Ему было жалко отца: не дай бог ни одному мужчине оказаться на его месте.
В тот же день весть о побеге Зухры уже кочевала по дворам. В основном ее разносили женщины – от соседей к соседям. Это просто неслыханно: в ауле ждали возвращения блудной дочери, а случилось еще худшее. Хотя такая история уже имела здесь место лет шесть назад. Тогда сбежала молодая невестка с ребенком, и сбежала не одна, а с младшим братом мужа. Говорят, они осели где-то в Алмате – в большом городе легко затеряться. После родители девушки уверяли сельчан, что их дочь страдала слабоумием – так им хотелось избежать позора. Однако на этот раз сбежала женщина, далеко немолодая, у которой уже внуки. Это немыслимая дерзость, которая не умещалась в голове. Разумеется, Лену все осуждали со словами: вот до чего доводит разглядывание картин с голыми мужчинами и женщинами, а также чтение книг о любви и долгое пребывание в Москве вдали от дома и мужа. Некоторые злые языки говорили и о московском любовнике, хотя в такое верили не все.
Два дня ни Жасан, ни его дети не показывались в чайхане, и тогда дядя Халил сам явился к племяннику. Все-таки старейший из рода Ибрагим-бобо и первым должен знать подробности, тем более люди спрашивают об этом. Когда сгорбивший старик зашел в комнату, Жасан лежал на курпаче с подушкой под боком и слушал радио. Увидав дядю, племянник нехотя встал для приветствия, хотя в душе не желал ни с кем видеться. Уже за дастарханом, хлебнув глоток чая, дядя спросил напрямую:
– Люди говорят, что сбежала твоя жена, это верно?
Жасан лишь кивнул головой. Однако такой ответ не устраивал дядю, и племянник вынужден был рассказать обо всем в подробностях.
– Вот почему ты занемог, – произнес дядя. – Конечно, от такого позора любой зачахнет. Да, Жасан, тебе тоже не повезло с женой. Как и мне с Юлдуз? Зато за свой грех она заплатила сполна. Ну, ладно, дело прошлое, не стоит ворошить. А вот о том, что нынче люди болтают о твоей семье, ты должен знать.
Нетрудно было догадаться, о чем они говорят, тем не менее слухи оказались куда более жестокими, чем он ожидал.
– Мне тебя жалко, потому что в нашем ауле никого так не унижали. И нынче многие опасаются, как бы дурной пример Зухры и ее дочки не стал заразительным для других. Я сам так не думаю, но люди так говорят. Мне думается: тебе не надо было подолгу отпускать жену к матери. Говорят, их женщины легко уходят от мужей и заводят себе новых. Поэтому надо жениться только на своих.
– Вы меня упрекаете, но тогда почему ваша Юлдуз изменяла, ведь она была из наших?
– Не горячись, всякое в жизни случается. И среди наших такое случается. Но мусульманку легче карать: большого шума не будет. Правда, некоторые грязные люди по сей день болтают, якобы я убил Юлдуз. Это неверно, да и ты все видел своими глазами, как я отпустил ее, а затем она сама убила себя. Хотя, как истинный мужчина, я должен был лишить ее жизни. Так что я чист, и нет на мне греха.
– Вы верно поступили. Только вот зачем мучили тетю Сарем, что она покинула этот мир раньше своего срока. Она была добродетельной женщиной.
– Я не мучил, это ее женская судьба. Конечно, в душе осталась обида на ее мужа, то есть на брата Касыма, который испортил Юлдуз. Не скрою, это душило меня. Я думаю, по своей натуре все женщины продажны, и потому их надо держать в узде. Будь моя воля, я заставил бы их носить паранджу и не выпускал бы из дому, как это было в прошлом. Дашь им волю – потом не рад будешь. Вот ты дал волю жене, и она на весь свет тебя осрамила. Как теперь отмыть позор?
– Дядя, об этом я не желаю говорить: и так тяжело на душе. Завтра хочу отправиться в пески, к большому колодцу, в стан дедушки Ибрагим-бобо. Нужно помолиться могилам нашей родни: отцу, дедушке Ибрагим, маме, бабушке и другим.
– Доброе дело затеял, если у меня хватило бы сил, то поехал с тобой. Так что за меня тоже помолись. Не забудь.
– Сделаю, как вы сказали. А над могилой дяди Касыма от вашего имени тоже произнести суру Корана?