Маленькая девочка с огненно рыжей копной, собранной в аккуратную плетеную косу, растянулась на кровати перед недоуменно глядящей на нее сестрой и тихо зарыдала, ни говоря поначалу ничего, а только вытирая красные глаза кулачками и бормоча про себя что-то непонятное. В этот холодный ноябрьский вечер Хлоя собиралась немного почитать или быть может даже посмотреть фильм, брошенный на середине еще в прошлую пятницу, но… не смогла даже сдвинуться с места, а тем более возразить, услышав тихие детские всхлипы. Она осторожно положила голову Рэйчел себе на колени, не менее заботливо и по-хозяйски провела пальцами по сотрясающейся от всхлипов голове, а затем принялась ловкими движениями распутывать перекрещенные в витиеватом узоре пряди. И, стоило только основанию косы ослабнуть и рассыпаться рыжим ливнем по хрупким вздрагивающим плечам, юная Робертсон не сдержалась и быстро-быстро заговорила, то переходя на едва слышный шепот, то снова смешивая слова с очередным потоком горячих слез:
— Это же несправедливо, правда, когда человек, которого ты так сильно любишь, делает тебе очень больно. Но одно дело, если ты влюблен в него и им восхищаешься, чувствуешь только это и ничего больше, а есть другое, еще более сильное и непонятное. Что делать с привязанностью? Ее ведь нельзя убить внутри себя, не получится заглушить даже съеденной после обеда банкой сладкой шоколадной пасты… Знаешь, я ведь раньше никогда не думала, что шоколад не способен решить всех твоих проблем разом. И это ужасно, Хлоя, просто отвратительно, потому что я сидела в школьной столовой в полном одиночестве, ела ложку за ложкой, но впервые не чувствовала вкуса; не было больше восторга, какой обычно случается, стоит сделать что-то запрещенное или прежде недосягаемое, а теперь доступное. Нет, только не подумай, что я сейчас вру и специально выдумываю, чтобы ты меня пожалела, но… Шоколад, Хлоя. Когда это не помогало?
Девочка снова всхлипнула и перевернулась набок, так, что блондинка едва успела отстраниться от уже распущенных локонов, которые теперь просто держала в руках и успокаивающе прочесывала длинными пальцами. Малышка смотрела на свое хмурое выражение в настенном зеркале и думала, почему она так изменилась за эти ничтожные пять минут. Ведь мгновения назад зеленые глаза светились нескрываемой радостью и весельем, веснушки горели, подобно разбрызганным неловким движением пятнам краски — она отчетливо помнит, как бежала по лестнице вверх, затем перешла на неуверенный шаг и тут будто все разом переменилось. Восторг мигом исчезл, не оставив после себя напоследок даже легкой улыбки или учащенного сердцебиения, ушел незаметно, тихо, будто не появлялся вовсе. Огонек глубоко внутри погас, и Рэй сама не заметила, как на глаза навернулись непрошенные слезы, щеки побледнели, а линия губ метнулась книзу.
Она поняла это только теперь, лежа в теплых объятиях и раскрывая нараспашку свою душу, полную смятения, сомнений и не бывавших здесь ранее переживаний.
— Но ты лучше не говори ничего, пожалуйста, — осторожно попросила девочка и продолжила чуть более расслабленно, почувствовав легкий кивок неведомой силой мысли. — Иначе ничего не выйдет. Вот ты скажешь что-нибудь, а я уже не смогу как сейчас, так же честно и искренне… Просто слушай. Знаешь, а ведь, наверное, хорошо иметь такого друга, который будет только молчать в ответ на произносимые слова, изредка кивая и показывая, что не заснул и по-прежнему весь во внимании. А может и нет. Не знаю. В последнее время я уже ни в чем не могу быть полностью уверенной. Мне всегда казалось, что все люди хорошие, и каждый живет своей собственной счастливой жизнью. Бывают времена, когда и вправду тяжело, но в такие моменты на помощь приходят близкие и те, кому ты доверяешь почти как себе самому — в их заботе и растворяешься целиком, понимая, что так всегда будет и по-другому бывает трудно представить. Но… он был таким несчастным, Хлоя! Совсем один, в окружении только своего горя, сидел на полу и почти что рыдал; я вправду видела, что ему хотелось плакать. Хоть и не это было самым страшным; понимаешь, его глаза — как будто мертвые, равнодушные и такие чужие, страшные, что хочется выбросить из головы этот взгляд и не видеть больше. Прежде в них можно было разглядеть карюю теплоту, обволакивающую сердце как густой горячий шоколад или темный-темный кофейный напиток, а теперь… Смотришь и узнаешь вчерашнюю лужу на перекрестке, отражение сонного осеннего неба, а глубже пустота, поглощающая и печальная.
Старшая «леди Робертсон» уже не могла скрыть гложущее ее любопытство, а потому ласково положила раскрытую ладонь на рвано вздрагивающую грудь сестры и спросила коротко:
— О ком ты? Рэй, только не говори, что это…
