Он все падал и падал вниз, в ядро бесконечной пропасти, и не мог ничего сделать. Все вокруг стало одной сплошной иллюзией, рассыпалось в песок, стоило только на секунду поверить, протянув кончик пальца, и парень уже не мог понять, что происходит с ним на самом деле. Он почувствовал запах дорогого и раздирающего сердце детства, вкус жареных лепешек из самой сладкой кукурузы во всей Америке и стаканы яркого апельсинового сока, посмотрев сквозь которые, можно увидеть красоту сохранившегося в каплях лета. Затем все пространство заполонил горячий шоколад и огромные шары попкорна, лопающиеся от одного только взгляда, и Джек захлебывался в густой обжигающей шею массе, барахтался изо всех сил, но погружался еще глубже, к самому несуществующему дну. Правда, стоило ему сделать последний, как тогда казалось, в жизни вдох, и вот он уже посреди бескрайнего луга; плечи и спину обнимает легкое хлопковое платье, на самом деле напоминающее свежую утреннюю простыню, по волосам струится рыжий огонь, и мальчик бросается в сторону, когда глядит на свои тонкие руки и недоверчиво перебирает длинные пряди. На смену легкому шоку и удивлению приходит ощущение внутреннего спокойствия и счастья, которое невозможно было ничем перекрыть и перестать чувствовать сдавливающую грудь радость. Джек стал маленькой девочкой, смеющейся посреди поля васильков и невысоких тонких колосьев; превратился в Рэй, которая шептала «люблю» в нагретый солнечными лучами воздух, а в ответ получала нежные поцелуи играющего ветра; вдыхала цветы и расплывалась в блаженной улыбке, как будто в этом всем был особый секрет. И он навсегда запомнил это невидимое и фальшивое ощущение раскованности и полета, словно в твоих жилах течет теперь не тяжелая смердящая кровь, а свежий полупрозрачный сок лайма, пропитанного светом.
Джек сделал еще один вдох и закружился снова, уже не разбирая моменты на отдельные части, а только бегло пропуская их мимо себя, позволяя умчаться прочь и уступить место огромному множеству других странных образов. Маленькая рыжая девочка так и осталась стоять посреди поля, в то время как сам брюнет отделился от нее бестелесным облаком, и лучистая улыбка застыла бы на веснушчатом лице на долгие минуты и даже часы, но вдруг сжалась в тонкую линию, подведенную ярко-красной губной помадой. Детское выражение приобрело более серьезные очертания: милые щечки превратились в симметричную линию скул, нос вытянулся, а волосы рассыпались шоколадными кудрями на приподнявшуюся грудь. Теперь уже Кэтрин Джонс вызывающе смотрела на парня, тянула к нему руки, но со смешком отступала назад, стоило только парню сделать малейшее движение навстречу.
Джек из последних сил открыл слипающиеся глаза и огляделся в поисках всего того, что только что видел вокруг себя; хотел вдохнуть еще раз те же запахи и собрать их руками в одну большую кучу, дать каждому название и обозначить аккуратно вырезанной этикеткой в стеклянном сосуде. Вот только единственное, что можно было услышать или почувствовать в окружающем сумраке — оглушительный мерзкий храп и невыносимую вонь от опустошенных банок с пивом, которая так и била в нос, норовя заполнить собой даже затуманенную голову.
Но Дауни было уже глубоко безразлична гадкая вонь, которая за долгую ночь наверняка впитается в мягкие кресла салона и надолго там останется сродни тем фантикам и царапинам — то же воспоминание среди тысячи других, составляющих вместе единый храм памяти. Он не чувствовал ничего, потому как видения внезапно его отпустили, столь неожиданно, как и появились; Джек захлебнулся чернотой и не мог ни о чем другом думать, кроме как о ней, вглядывался до темно-фиолетовых кругов перед глазами, но так и не разглядел ничего в кромешной тьме. Затем его оставили звуки и запахи — медленно потеряли прежнюю силу, все отдаляясь, пока вскоре не стали тихими и едва ощутимыми. Приходилось подолгу вслушиваться, чтобы распознать где-то знакомый смех или шуршание ветра в предрассветном тумане — все ускользало, словно задели случайно клавишу, и теперь окружающий мир прекрасного теряет по одной свои краски, рассыпаясь прямо перед любопытным гостем. Но вот умолкло даже рычание старого двигателя, и все погрузилось в полную тишину, пугающую и напряженную — как бы парень не кричал и не раскрывал рот, любое слово поглощалось ей, терялось и, наконец, тоже исчезало в неизвестности. И Джек рыдать хотел от отчаяния.
