— Тут… ужасно, мам. Я не жалуюсь, нет, просто… Ты — единственная, кто слушает меня. Я перестал доверять тем, кого раньше считал друзьями, они все меня предали: равнодушно растоптали и выбросили, ведь им наплевать, ЭТО случилось не с ними самими. Ты превратила мою жизнь в ужасное испытание, понимаешь? К чему было уходить так резко, почему ты до последнего меня утешала? Разве сложно было сказать прямо: «Джек, милый, я скоро умру и оставлю тебя в полном одиночестве. Ты будешь сильно страдать и переживать, но мне до этого нет дела; на тот момент я буду уже в двух метрах под землей и услышу разве что отголоски твоих истеричных рыданий». Не могла признаться, что бросаешь меня на произвол судьбы? Ты все детство доказывала, какой папа плохой, как он подло поступил, оставив тебя с долгами и маленьким ребенком на руках, вот только ты ничем не лучше. Предала меня, как и Джордж когда-то. А я, глупый, думал, что он всего-навсего уехал в командировку или еще куда по работе, ждал каждый день, пока ты снова нагло врала мне с доброй улыбкой на лице! Знала, что отец никогда не вернется, но все равно продолжала покрывать его толстым слоем лжи, якобы стараясь защитить меня от жестокого удара правды. Но она ударила, мам. Сильно, так, что раскроила мне все лицо. Лучше бы я тогда просто перетерпел легкую пощечину.
Парень не смог сдержать рвущейся наружу ярости и впился пальцами в земляную насыпь, ощутив, как ледяная грязь намертво застывает под ногтями. А после… осознал, что уже не может остановиться.
Он безостановочно расшвыривал в разные стороны крошащуюся массу, не замечая, как пачкается лицо, когда дрожащая рука смахивает со лба воображаемый пот или проводит по раскрасневшимся щекам, оставляя после себя черные разводы и полосы. Не переставал бормотать что-то под нос, копая все глубже и глубже, как будто с какой-то невидимой ему самому целью.
— Мне плевать на нее! — что есть сил закричал Дауни и почувствовал, как этот самый крик несется по пустоши во всех направлениях, путается в короткой траве, цепляется за торчащие корешки и огибает тонкие стволы деревьев; летит поначалу стремительно, а после сбавляет скорость и растворяется в этом гнилом воздухе, как будто его и не было вовсе. И Джек ощутил, что готов изодрать себе все горло, чтобы только страшные слова достигли ушей наверняка сидящей в своей комнате девочки — а она услышала идущий издалека возглас, вздрогнула, зачем-то грустно улыбнулась и тихо заплакала с той же доброй улыбкой на губах. Потому он заговорил еще громче, обращаясь больше к себе самому, чем к конкретному человеку:
— Мне плевать, слышите! Плевать! На вас и ваши мелкие обиды, на чертову дружбу и утешения… Вы все предали меня, каждый из вас забрал кусочек моей души и унес с собой, и что в итоге? Я так и остался в полном одиночестве, разбитый, потому что ничего больше не осталось, понимаете? Там пусто. Вы думали, можно разбрасываться жалкими словечками и царапать меня, но теперь рана кровоточит; она из массы крошечных порезов превратилась в огромное месиво из остатков кожи и плоти… Вот, что вы натворили, а я… Я просто хотел быть кому-то нужным…
