– Нет. – Упрямо жмётся спиной к батарее, опускает голову.
– Алён! – повышаю на девчонку голос, снимая с себя рубашку.
Ни черта с собой нет, а она ведь вся продрогла! Сквозняк гуляет страшный. Здесь от силы градусов пять! Пар изо рта идёт.
– Вставай, моя девочка, пожалуйста, прошу тебя, – почти молю. Касаюсь её худеньких плеч, но она только мотает головой из стороны в сторону.
Поднимаю с пола против воли. Ледяная. Околела здесь совсем. Сопротивляется, что есть сил. Такая маленькая. Хрупкая. Беззащитная… Но как же отчаянно она со мной борется! Как будто в агонии бьётся. Меня уже и самого всего трясёт. Нервы на пределе.
– Рома, оставь меня, – отворачивается, а я не могу понять в чём дело. – Уходи. Уходи, пожалуйста, уходи!
– Алён, – крепко обнимаю, настойчиво прижимая к себе. – Куда же я уйду, глупая!
Быстро накидываю на худенькие плечи свою рубашку, заворачивая девчонку будто в кокон. Приговариваю какую-то ерунду, успокаиваю. Сжимаю маленькое девичье тело в руках.
Она беззвучно плачет, робко обхватив меня за шею, и внутри, в это самое мгновенье, что-то надламывается. Безвозвратно.
Кто бы это ни был, он заплатит за всё… За каждую её слезу.
– Ааай, – содрогается вдруг, и я, пользуясь моментом, отодвигаю её от себя. Прикрыться рубашкой она просто не успевает.
Рваный вдох.
И господи… её нога. Передняя часть бедра.
Засохшая кровь: тёмная, сильно контрастирующая с белизной её кожи.
И да, я вижу их… Порезы. Так отчётливо, что это определённо станет худшим из моих кошмаров.
– Убью её, – повторяю вслух, сжимая до хруста челюсти. Так сильно, что скрипят зубы. Так сильно, что скулы сводит судорогой.
Сука. Сволочь бессердечная.
Зажмуриваюсь, желая прогнать навязчивую картинку. Но увы.
Смотри, что ты наделал…
Пять букв. На её нежном теле.
Они ранят словно пули. Отравляют будто яд.
Растаптывают. Размазывают. Уничтожают.
Лисица дрожащей ладонью закрывает от меня рану. Опускает глаза. А я поверить не могу, что всё это происходит наяву.
Г Р Я З Ь
Я никогда себе этого не прощу. Никогда, клянусь…
Провожу трясущимися пальцами по волосам, едва не выдирая их. Мне больно даже просто смотреть на это, а ей каково? Каково ей?
Страшная правда тупыми осколками дерёт сердце.
Это Твоя бывшая девушка.
Это Твой нож.
Это ты виноват.
Только ты…
Плачущие женщины – это, прямо скажем, кошмар для мужика. Харитонова воет. Пельш ревёт, прижимая платок к щекам. Алёна стоит молча, но глаза полны прозрачных слёз. Она тихо извиняется за платье, а я слышать это не могу…
Какое платье? Разве можно думать об этом сейчас?
Циркуль отмахивается, с беспокойством смотрит на девчонку и бежит встречать Бориса Ефимовича. Директора, не так давно отправившегося домой. Что ж, пришлось ему вернуться и отложить отдых на потом.
Медсестра шмыгает носом и начинает складывать свои причиндалы в аптечку. Она обрабатывала ногу Алёне, и я в этот момент, клянусь, погибал вместе с ней. Смотреть на это было невыносимо больно…
Медработник сказала, что порезы достаточно глубокие, но шить не придётся. При этом добавила тихо, что шрамы… останутся. Вот зачем ляпнула? Не останутся. Сейчас столько технологий разных. Я всё сделаю, чтобы стереть это проклятое клеймо. И не только с её кожи…
– Ты как? – осторожно касаюсь ладонью скулы Лисицы.
– Нормально, – шепчет она.
Смотрит на меня своими прекрасными глазами и сдохнуть хочется. Потому что виноват перед ней. Как никто другой виноват.
– Рыжая, – обращаюсь я к Харитоновой, – отвечаешь за неё головой, пока меня нет. Поняла?
Конопатая делает рваный вдох-выдох.
– Хватит ныть, соберись!
Сашка выпрямляет спину, вытягиваясь солдатиком. Послушно кивает.
– Скоро вернусь, хорошо? И найду тебя, – обещаю я своей Лисице, легонько дотрагиваясь губами до холодного лба. Отодвигаюсь.
– Ром, – в её глазах отражается паника.
– Вернусь, слово даю. Всё расскажи Борису, поняла?
Она отрицательно качает головой.
– Не вздумай покрывать её. Ясно тебе? – смотрю на неё сурово.
– Ром. – Она опускает глаза.
Знаю, о чём думает. О безнаказанности. Связях. Деньгах. Но нет. Не в этот раз. Все мы когда-нибудь должны отвечать за свои поступки. И Вероника – не исключение.
– Видит бог, не хочу оставлять тебя сейчас, но мне очень надо уйти. – Обнимаю крепко, зарываясь носом в её волосы.
От всего мира защитить хочу. Такую чистую. Хрупкую. Мою.
С трудом отрываюсь от неё и поправляю тонкий плед, накинутый на ее плечи. Не справившись с собой, всё-таки целую в покрытую румянцем смущения щёку. Стесняется. Робко теребит низ рубашки, но не сопротивляется. Маленькая, но победа.
– Саш, ты отцу дозвонилась? – по-прежнему сжимая пальчики Лисы, спрашиваю Харитонову.
– Да, – утирая слёзы, отвечает она.
– Хорошо.
– Я скоро, – отпускаю руку той, с которой хотел бы быть сейчас рядом.
Мы пару секунд смотрим друг на друга, а затем я всё же удаляюсь из кабинета. Так надо.
– Они не выходят на связь, – слышу взволнованный голос Пельш в холле. – Ни мать, ни отец не поднимают трубку. Они на меня, в принципе, никогда не реагируют. Перезванивают спустя сутки, да и то не всегда.
Вообще не удивлён ни капли. Очень в стиле Грановских.
– Роман…
