Данте оглянулся на остальных ками и вдруг осознал, что остальные делают то же самое. Всматриваются в лица других, будто в свои новые отражения в зеркале. Новые друзья, новые соперники, но никогда враги. Еще чужие и незнакомые, но уже связанные странными узами родства, или принадлежности, или, быть может, единой цели.
Как ни странно, первыми со своих мест начали вставать девушки. Вначале вспыльчивая и капризная Рита, потом Изабелла, нежная представительница школы Мино, Леандра и другие. Потом принялись подниматься юноши. Они что-то говорили друг другу, обменивались какими-то иногда робкими, иногда ничего не значащими, иногда просто бессмысленными словами о погоде, спрашивали о самочувствии — просто, чтобы заговорить, потому что общих тем у них еще не было.
— О, я смотрю, веселье уже в самом разгаре! — в дверях появился покрывшийся испариной Ебрахий. — Эх, столько пропустил!
— Кунимити! — не удержавшись, крикнул Данте.
Множество красок сливались в одну, множество голосов, множество лиц, улыбающихся и смеющихся.
— У нас все было не так. Мы так не радовались, когда впервые увидели друг друга. Ты хороший куратор, командир, — Лидия вышла из кехо, будто шагнула из пространства. Ее пышные одежды всколыхнулись, точно от сильного ветра, и почти сразу же упали живописными складками. На ее лице все еще преобладала бледность, а глаза лихорадочно блестели — она не успела отойти от пережитого рождения сына.
— Я ведь Ямато, милая Лидия, — пропел Хорхе, лучась самодовольством.
— Это тебя и делает хорошим воспитателем. Цукиеми был прав, когда предложил тебя на эту должность… — она придвинулась ближе к нему и положила голову на плечо, ища поддержки. Кому как ни Хорхе знать, как трудно пережить убийство человека, даже если потом он станет твоим ребенком? Командир погладил ее по голове.
— Отдыхай, Лидия. Ты славно потрудилась, я доволен.
Она вздохнула.
— Но сможем ли мы скрыть произошедшее от Рихарда?
Хорхе обнял ее за плечи.
— У нас нет другого выбора.
Он смотрел на молодежь, которая то разбивалась на кучки и переговаривалась, то сбивалась в одну большую ораву и о чем-то голосила, а потом прикрыл глаза. Им не повезло родиться во время близившегося исхода. Но с этим ничего нельзя поделать. Только попробовать защитить.
— Тебе нужно поспать, Окицу. Ты еле на ногах держишься.
— Да, — отозвалась она глухо, — дай мне постоять так еще немного…
— Кимоно мне помнешь, — в этом был весь Хорхе. Окицу-химэ-но ками, иначе — Аматэрасу Лидия, звонко рассмеялась.
Тонкость и чуткость Мино-дэн
Главная башня сделана из белого камня. И если смотреть на нее с дозорной вышки, которая находится на противоположном конце Академии, может показаться, что она — это огромный айсберг, который плывет в огромном море. И как всякий айсберг, над водой торчит лишь верхушка, а основная его часть не видна невооруженным взглядом.
Большинство обитателей Академии не знают, что у Главной башни есть подземелья. Что они — это запутанные лабиринты, окутанные зыбким, неверным светом. И что там воздух пропах страхом и отчаянием. Светлая и всегда чистая верхняя часть башни являет собой поразительный контраст с мрачной и грязной ее нижней частью.
У Рихарда, главы Академии Аши, два лица. И эти лица так же противоположны друг другу как день и ночь. И когда Хатиман переступает порог подземелий, маска дружелюбия моментально испаряется, а мягкий, всегда сочувствующий взгляд сменяется колючим и холодным. Его серебряные глаза, кажущиеся чистым горным ручьем приобретают зловещую синеву. Их больше не нужно скрывать с помощью челки, и Рихард откидывает ее назад, открывая высокий лоб. Во тьме он становится совершенно другим человеком.
— Ты считаешь, что Хорхе не заметит? — Эхисса, яркая даже во тьме, подозрительно прищурила глаза, глядя на мужа.
Рихард, двигаясь плавно и уверенно в темноте стылых влажных коридоров, и бровью не повел.
— Он сейчас слишком занят своими Хищниками. Не заметит.
Одна из тяжелых и скрипучих дверей отворилась, и в коридор брызнул дрожащий рыжий свет факела. Рихард остановился. Оглянувшись на жену, призрачно улыбнулся и провел рукой, облаченной в безупречно белую перчатку, по ее щеке. В полутьме его глаза сверкнули серебром. Он улыбнулся, сладко и завораживающе.
— Не переживай, моя дорогая. Я знаю своего сына.
Эхисса фыркнула. А хотелось закрыть глаза и поддаться ему, уступить, как часто это делала. Но сейчас не время, а она умела держать себя в руках.
— Скажи, если он не захочет последовать за тобой, что ты сделаешь?
— То же, что и с остальными — отправлю на перерождение, — он повернулся к свету и сделал два шага по направлению к двери. — Ничто не сможет помешать мне создать новый мир. Для тебя, моя дорогая.
Эхисса промолчала. Она слишком хорошо знала, чего стоили красивые слова Хатимана. И для чего он этот мир создает. Впрочем, его цель тоже можно назвать по-своему благородной.
