— Скажи, тебя не посещает мысль, что нам это снится? Ведь все слишком уж нереальным кажется… — несколько недель назад завел разговор Данте. Ебрахий сидел на веранде в привычной позе, даже осенний холод не загнал его в дом, а Удзумэ остановился рядом, глядя на друга, который казался расслабленным и беззаботным. Выглядел зверем, который просто втянул в себя когти.
О Ебрахие могли думать сколь угодно разные и дикие вещи: что он безответственный, что он безобидный, что он недалекий — но Данте знал, что это не так. Они ведь не первый день знакомы. Он просто хотел таким казаться. А вот почему — Удзумэ никак понять не мог, хотя пытался.
— Если это сон, то я никак не могу определиться, приятный он или кошмар, — Ебрахий улыбнулся. — Это пройдет, я думаю. Мы привыкнем. Как привыкли просыпаться в собственной крови с царапинами на груди когда-то.
Данте переступил с ноги на ногу — холодно.
— Из-за меня тогда чуть не погибла служанка. Девушка… я ее… — и чего его потянуло на откровенность? Конечно, Ебрахий поймет Данте, но… это ведь прошло. Нет, еще болит чувством вины. Он тогда допустил непростительную ошибку.
— Испортил, — закончил за Удзумэ Ебрахий, подняв голову. Он посмотрел на друга, и глаза его лукаво и понимающе сверкали. — Не думаю, что ты так уж в этом виноват. Тебе просто не сказали, что нельзя. А такое сам не поймешь…
— Ты меня пытаешься оправдать? — спросил тогда Данте, ощущая удивление. Хотя, если что и умел Ебрахий хорошо, так это оправдывать слабости, чаще всего свои, что порой бесило.
— Тебе это не надо? — голос Ебрахия изменился, стал обиженно-глухим.
— Наверное, надо, — выдохнул Данте. — Это ведь мучает… Когда ведь осознание пришло, что произошло, мне даже возрождаться не хотелось. Хорхе говорит, что если бы не клятва, я бы не вернулся… А как было у тебя?
Данте понял, что у него озябли пальцы, и подышал на них, стараясь согреть. Все это время он косился на Ебрахия, все такого же расслабленного и спокойного. Сейчас он походил на какого-то аристократа, который за чашечкой саке любовался садом камней. Только вот в пределах общежитий не было ни саке (да и не действовало оно на организм ками), ни сада камней.
— Неожиданно, — коротко ответил Футодама, а потом горько усмехнулся. — В наши ворота постучался Цукиеми и сказал, что мое время пришло. Я и обалдел. А мама начала кричать и в чем-то обвинять его — решила, что пришло мне время умирать. Была жуткая суета.
Данте рассмеялся в кулачок.
— А рассказывать красиво ты не умеешь.
— Не моя это специальность, — ответил он, выныривая из воспоминаний. — Кстати, для рукоделия тебе ничего больше не нужно?
Данте прыснул.
— Не-а. Хочешь, вышью тебе косодэ?
— А повадки у тебя все равно бабские…
— И что?
Ебрахий покачал головой. Ничего. За это Данте его и любил — ему было все равно. Он принимал его любым: хоть в женских тряпках, хоть в мужских. Тут даже специальностью действовать не надо было, чтобы привлечь на свою сторону.
— Станешь моим младшим братом? — неожиданно спросил Ебрахий. Данте оторопел. Такого предложения он не ожидал. — Всегда мечтал. У меня только сестра была…
Удзумэ не удержался и рассмеялся. Ему очень понравилось это предложение, а на душе от него стало так тепло, что даже осенний холод стал казаться глупым и незначительным.
— Есть еще Акито. Я его по-прежнему считаю старшим братом…
Ебрахий скривился, но заставил себя пожать плечами.
— В семье не без урода. Это знаешь, как некоторые получали при женитьбе вместе с женой сварливую тещу, так и я вместе с младшим братом получаю еще одного…
— Выгодное предложение!
— Да уж…
Данте некоторое время улыбался. Ебрахий посматривал на него с неуверенностью. Решив, что хватит мучить друга, Удзумэ произнес:
— Я стану твоим младшим братом.
Теперь во весь рот улыбался Ебрахий. Бизен только что выбрал предмет своей верности, и ее приняли. Это было настоящее счастье. Но тогда еще никто не понял, что произошло. Оно и к лучшему.
А сегодня Данте проснулся и понял, что происходящее — это не сон. Наверное, это пришел момент, когда он наконец понял не разумом, а сердцем, кто он такой. И нет, как раньше уже не будет. Невозможно прошлое, как нитку в клубок, закатать назад, и то, как они жили…
"Как там мама?" — вдруг подумалось ему. Она ведь такая хрупкая в плане стрессов. Наверное, на нее сильно повлияло исчезновение ребенка. И проклятый Хорхе, мог бы позволить весточку домой отправить! Так нет! "Они должны забыть о тебе, ты должен забыть о них"! Разве это справедливо?
Напрасный это гнев, бесполезный. Данте вздохнул, понимая, что это был его выбор. Конечно, в ками его превратил Хорхе, но в Академию он пришел по своей воле. Ведь мог отказаться. Или не мог? Или это была просто такая красивая иллюзия выбора, на которую он слишком легко купился.
"И Акито…"
