В поле видимости появился Принц. И мир сразу сузился до цели. Стена деревьев с одной и другой стороны, но коридором идет дорога. В ее начале стоит Амэ, в ее конце — йокай, которого нужно уничтожить. Сейкатсу в руке настолько послушна, что не верится: стоит только подумать, и она уже принимает нужную форму.
— Тебе не победить меня, — бросил Принц. Его фигура расслаблена, будто у Амэ нет ни единого шанса зацепить его.
— Я просто возьму больше силы, — спокойно ответил Амэ, швыряясь в противника Сейкатсу. Принц даже не стал отклоняться, просто повел рукой, и стрела, пущенная юношей, распалась шипящими брызгами.
— Потому так опасны пробужденные Жертвы, — усмехнулся Принц, отряхиваясь. — У них нет лимита. Они берут столько, сколько хотят.
Амэ не ответил. Не посчитал нужным. Просто взял еще. А потом еще. И еще. Задул ветер, такой яростный, будто хотел стереть с лица земли все происходящее. Над ними клубилась воронка, и если посмотреть вверх, то будешь пойман в ловушку. Будет казаться, что она, жадная, голодная и злая, обязательно тебя засосет.
— Но чем больше они берут, — прическа Принца казалась окончательно испорченной, ведь удары Амэ были тяжелыми. Легче сражаться со стихией, чем с мятежной Жертвой, — тем больше становятся йокаями.
Ту- дум!
Бухнуло сердце, и Амэ отпрянул, схватился за грудь, царапая острыми когтями кожу, оставляя на ней глубокие царапины.
Если сердце мешает, значит, его надо вырвать. Вырастет новое. И тогда…
Амэ упал на одно колено, вновь собирая Сейкатсу для атаки. Теперь он точно уничтожит этого гада. Просто нужно больше, еще больше, как можно больше. И уже больно, а рука дрожит, потому что Сейкатсу тоже имеет вес, а Амэ собрал ее столько, сколько весит целая гора. Амэ терпел, не обращал внимания ни на что.
— Но пока в их груди бьется человеческое сердце, они практически неподвержены трансформации в йокая, — в голосе Принца заскользило сожаление и легкая грусть, будто он завидовал таким, как Амэ. — Жаль только, бьется оно недолго.
Ту- дум! — в последний раз бухнуло сердце и остановилось, будто услышав слова йокая. Амэ закричал, накапливая энергию. Она стала совсем невыносимой, ее нужно было использовать — бросить в атаку, чтобы раздавить противника. Голос сорвался, сдавленно захрипел, ветер зашумел в ушах, и небо рухнуло на землю, придавливая собой все — ни моргнуть, ни вздохнуть. И все объято жестокой Сейкатсу, сейчас враждебной и разрушительной, даже к Амэ. Она царапает, она жалит, она бьет. Легкие отказывают, и кровь в жилах останавливается, потому что сердце больше не хочет биться. Мир вокруг захлебывается агонией, плавится: и столетние деревья, и зеленая трава, даже земля вскипает, начинает пузыриться под ногами. Еще немного, и разойдется, откроются врата в Еминокуни, и страшные мертвые лица покажутся, вылезут наружу. Потому что сейчас уничтожается сама материя бытия, даже она не выдерживает неочищенной разрушительной Сейкатсу.
— Телепортируемся! — в этом безумии слышен крик Принца.
А потом случился взрыв.
Шел дождь. Крупные холодные капли барабанили по листве поваленных деревьев. Вода скапливалась в глубоких бороздах и рытвинах. Она будто пыталась разгладить, скрыть следы недавнего сумасшествия, но тщетно. Ее слабость была слишком очевидна. Но все же что-то сделать ей удалось: земля размокла, стала вязкой, и теперь в ней застрять оказалось легче легкого. Земля, смешавшись с водой, превратилась в грязь, тяжелую, пахнущую пеплом и безумием. Вода не могла это смыть, как ни старалась.
Первое, что увидел Сарумэ, когда открыл глаза — ту самую грязь, вязкую, глубокую, неприятную. Лицо Амэ лежало в луже. Тело все болело так, что едва попытавшись пошевелиться, оно вернуло такую волну боли, что Амэ зашипел. Кажется, на нем не было ни одного живого места. Глядя в лужу, как зеркало, Амэ пытался вспомнить, что произошло. Лужа показывала кусочек леса и серое плачущее небо, бесконечно затянутое тучами, а память молчала, ни о чем рассказывать не хотела, как ни пытайся. На том месте, где должны были находиться события этого дня, будто гнездилась большая черная воронка. Воспоминания обрывались на остановившейся карете. Потом — темнота, и этот дождь, и эта боль.
Холодно. Под дождем Амэ совсем замерз, но, наверное, это было даже неплохо — не так больно. Нужно было подняться, но юноша не мог. И даже дело не в боли, а в том, что тело просто отказывалось функционировать. Оно было каким-то непослушным, громоздким, чужим. Не своим… Странное ощущение.
Юноша еще немного полежал в луже, а потом решил, что этим ничего не добьется, и решил все же попробовать подняться. Попытка не удалась, и Амэ вновь отключился.
