Как женщины любят наблюдать за детьми маленькими, копошащимися в песочнице или плёскающимися в надувном бассейне, так и Маринин любил наблюдать за этими. Они тоже разговаривали на своём не всем понятном языке, спорили со старшими, доказывая свою правоту, и быстро взрослели. Но, то ли по глупости, то ли по ошибке, а чаще всего, и того и другого, выбирали не самую приглядную сторону взрослой жизни. И Маринин им по-человечески сочувствовал и как-то симпатизировал.
Седан остановился в метрах десяти от лавочки.
Главный, сидевший в центре, чуть раскачивая на коленях девушку, кивнул Карасику.
– Панама!
Маринин не помнил, как его зовут, но знал его брата, Марка, уже дважды сидевшего, авторитетом которого младший видимо и давил сверстников.
Карасик, легко спружинив на ногах, и оглянувшись на компанию, медленно пошёл за Марининым, который также медленно шёл в сторону ворот, в одной руке держа дымящуюся сигарету, в другой – распечатанный фоторобот.
– Возьмёт так, – Карасик поднёс руку к шее, будто нож, и «резанул» по горлу, – «Чирик!».
Карасик рассказал всё, что считал нужным, а именно, что, Чириком его прозвали из-за прыщавого лица, что мать его в дурке померла, и он от её могилы далеко не уходил, разве, что по деревням окрестным шарахался, где охотно втирал доверчивому населению о своей незавидной судьбе. О том, что видел его недельку назад, или парочку, на Ленинской. Неуверенно, но всё-таки, он назвал его Юркой, однако, фамилии не вспомнил. Но знал, что тот учился в технаре, бросил, потом в фазанке, но, кажись, и оттуда его отчислили. Жил с бабкой, но она тоже давно померла.
Чтобы ответить на вопрос о месте проживания, воспользовался помощью друга, который жил с ним в бараке, пока их не расселили и ему не купили хату.
Друг, свистнутый Витей, хорошо знакомый Маринину, немного лебезя и суетно поздоровался, и как Карасик деловито пружинил на ногах.
– Знаешь? – Маринин показал фоторобот.
– У-у, – пацан помотал головой.
– Да, Чирик это! – чуть ли не вскричал Карасик, словно его обвиняли в даче ложных показаний.
– А, ну, да! Точняк. Похож-похож! – тут же согласился Саня, щёлкнув пальцами.
– Где живёт?
– А…, не знаю.
– А фамилию?
– Не помню. Такая, ну, на «ко». Типа там, Черненко, там, Ниценко. Блин…! – пацан старательно пытался вспомнить.
– Ладно, – Маринин протянул Карасику листок. – Мать где, говоришь, померла?
– Да, в нашей дурке, под сопкой, которая. И сам такой малька, – Карасик цыркнул, криво оттянув край рта.
Маринин покивал, подтверждая для себя, уже имеющуюся информацию о росте и возрасте Гарика.
– Маякни, если что.
– ОК.
Карасик и пацан возвратились к лавочке.
– Зацени! – Карасик протянул Главному визитку Маринина.
– Чё хотел? – Главный постучал ребром визитки по красивой коленке, обтянутой блестящим капроном.
– Чирик нужен.
– Нах?
Карасик пожал плечами.
– Чё за кадр? – поинтересовался пацан, стоящий рядом с Карасиком, на что, тот, протянул ему листок с фотороботом.
– Красава! – пацан повернул листок, чтобы всем было видно.
– Дай сюды, – и тот, кто сидел с другого края скамейки, встал, и сделал вид, что подтирает листком, отпяченный зад.
– Фу! – девушка Главного сморщилась.
– Ты придурок, Малой! – вторила ей подружка.
– И чё? – спросил Главный, когда гогот стих.
– Чё? Надо искать.
Пацан, стоящий слева от Карасика, хмыкнул и, шагнув назад, снова встал на место.
– Мент, сука.
Глава тридцать четвёртая
За следующие два месяца, виртуозно начатая Высочиным эстафета по передаче «Надиного дела» от одного следователя другому, завершилась успешно, а именно, закрытием. И Марининская жажда расплаты, жажда доказать свою невиновность, и жажда успокоения, которая, должна была наступить сразу, после наказания Гарика, Юрика или Чирика, постепенно затихала.
Он передумал «всё на свете», и вдруг открыл для себя, что все смертны, и каждый по своей жизненной дороге идёт навстречу последнему дню. Опять-таки, старая тёмно-прядковая примета казалось, обрела практическое подтверждение.
Но Надя ему снилась. Редко. Он видел только силуэт, но и то, словно через мутное стекло, но понимал, что это она. Она всегда что-то говорила, но он если и слышал, то не мог разобрать, словно речь тоже «шла» через мутное слуховое стекло.
У Риты заметно вырос живот, и окружающие косились на Маринина, безапелляционно записав его в отцы. И хотя Рита всех уверяла в обратном, даже ей никто не верил, разве что Анька, которую Рита теперь всерьёз, но напрасно, побаивалась. Анька сильно изменилась. Причины тому было две.
