– Дашь мне на неё, всё что есть. И занимайся своими делами, остальное доверьте профессионалам.
Буквально через два дня в полицию поступило заявление от гражданки Белоусовой М. В., утверждавшей, что её дочь, Белоусова Н. Н., ушла из дома три недели назад, и с тех пор о ней ничего не известно. Ей предложили на всякий случай пройти процедуру опознания, и она, действительно, опознала в убитой, обожженной, вскрытой, и уже «зашитой» девушке, свою Наденьку.
Сначала женщина частыми поглаживаниями водила по лысой голове, целовала темечко и холодное обезображенное лицо, и просила, что бы Надя открыла глаза, взамен обещая бросить пить, и что теперь, у них всё будет хорошо. В какой-то момент она поняла, что словами ничего не изменить, и решила унести Надю с собой. Она уже просунула тощие руки и почти подхватила свою девочку, но Высочин и молодой санитар стали её оттаскивать, одновременно удерживая тело Нади. Но и женщина не сдавалась – она вцепилась в стол и пыталась дотянуться ртом до руки Высочина и укусить. Если бы он увидел подобную сцену в дешёвой комедии, наверняка бы, похохотал, но в тот момент, он задавил невольно подступивший смешок, но не унижающий, а сочувствующий, хотя и немного злой.
Мать Нади всё-таки оторвали от стола, и она сразу перестала кричать, сама села на такой же холодный, как Наденька, пол, и тихо заплакала.
На похоронах она была спокойнее и оптимистичнее, как и многочисленные, уже помянувшие усопшую, соболезнующие, набежавшие с утра. Казалось, что она даже гордится тем, что так много людей пришло проститься с её дочерью.
Маринин смотрел на неё, и пытался уловить хоть какой-то намёк на их с Надей родство. Но по этому, испитому лицу, худому и злому, напоминавшему продукт в вакуумной упаковке, даже предположить было трудно, была ли Надя на неё похожа.
Были и Надины учителя, и одноклассники, собравшие часть денег на организацию похорон. Их лица изображали скорбь, негодование, даже удивление, но искренне переживали единицы. Словно это было обычное групповое мероприятие, экскурсия в музей, например.
Среди школьных «товарищей» Маринин увидел девушку, избившую Надю. Она его тоже заметила, и быстро опустив глаза, сделала вид, что не узнала.
Маринин всматривался в лица парней, пытаясь угадать, в кого же была влюблена Надя, и выбрал высокого, очень симпатичного парня, явного лидера класса, стоящего в окружении однокашников. Он был серьёзен, и в тоже время, приветлив.
После того, как все желающие высказались, настало время прощаться. Каждый подходил и целовал покойницу в лоб. Маринин стоял дальше всех, и наблюдал за происходящим, и будь его воля, запретил бы, настолько дико и фальшиво это выглядело. Он и сам не хотел этого, и дело не в брезгливости или в чём-то подобном, а в том, что контраст между тем, когда его целовала Надя, и тем, что предстояло сделать ему, был зверски велик.
И он всё стоял и решался, как вдруг заметил, что все смотрят на него.
– Не обидьте мою Наденьку, – Белоусова смотрела на него просящими глазами, и одновременно требовала уважения.
Надю хоронили, как и полагалось девушке, в свадебном платье. Лицо было накрыто фатой, сложенной в несколько раз. Тонкая белая сеточка не то, что прятала контуры лица, она их стёрла, сравняла, и теперь её голова была похожа на заготовку тряпичной куклы, которой ещё не успели нарисовать красивую мордашку.
– Твёрдая, – подумал он, и вернулся на своё место. И пока шёл, ему казалось, что он так долго простоял возле неё, и что вообще сделал всё неправильно.
Маринин, в каком-то смысле, завидовал Надиной матери, не скрывающей свои чувства и слёзы, которая, сначала требовала поднять гроб обратно, а потом попыталась слезть в могилу, крича, чтобы дочь забрала её с собой.
После всего, Маринину сунули в руку две конфетки, какую-то вишнёвую карамельку и ириску, которые он бросил в машине, в подстаканники, в которых всегда болталась рублёвая мелочь, и уехал.
Глава тридцать третья
На запущенном стадионе через дорогу от серых хрущёвок, на чудом уцелевшей зрительской лавке отдыхала некая компания. Пацаны (на «юношей» они могли обидеться, а до «молодых людей» явно не дотягивали, разве что возрастом) пили пиво, курили, громко разговаривали, свистели и ржали. У двоих, видимо самых крутых, на коленях сидели девушки.
Перед лавкой стояли трое, среди них был Ершов Витя, парень лет девятнадцати, тоненький, как девчонка в трепетном возрасте, зыркающий из-под панамки шустрыми глазами, и имевший погашенную судимость за кражу со взломом, и казалось бы, «немую» фамилию и погоняло (Карасик), обладал способностью всезнания, за что, некоторые считали его стукачом.
Карасик и пацан слева щёлкали семечки, второй – курил.
Все обернулись, когда один из них удивлённо указал пальцем на распахнутые ржавые ворота, вернее, на въехавший чёрный седан, который медленно пылил по сухому глинистому «ободку» стадиона.
