Трюс он вручает маузер калибром побольше – 7,65 миллиметра.
– Ну и как? – спрашивает он.
Трюс не отвечает.
Рукоятка гладкая, удобная. Я кладу палец на спуск и, слегка рисуясь, говорю:
– В самый раз.
– Да? Тебе удобно? – уточняет Франс.
Я прицеливаюсь, стараясь, чтобы линия ствола совпадала с линией предплечья, как делают в кино. Во мне пробуждается непривычное чувство – власти.
– Играла в детстве в ковбоев? – спрашивает Франс.
– Неа, никогда. А ты?
Франс только улыбается.
Он учит нас стрелять в лесопарке Харлеммерхаут. Вынимаешь магазин, заправляешь в него патроны, ставишь на место, взводишь курок и жмешь на спусковой крючок. Если зайти подальше в лес, никто не услышит. Вместо громкого выстрела, как в кино, раздается глухой хлопок.
Кто бы мог подумать! Вот она я, палю в лесу из пистолета, как ни в чем не бывало! К сожалению, патроны надо беречь. Мы делаем по два выстрела, потом только отрабатываем движения. Притворяемся.
Я чувствую, как все больше отдаляюсь от обычного мира, от каждодневных забот. Знакомого мне мира больше не существует. Но этот – куда более настоящий. Пистолет мне нужен для защиты, но я не дурочка, понимаю, что теперь должна буду участвовать в ликвидациях. «Они не люди – подлецы», – говорит Франс. Верю, он научит меня быть жестче. И я этого хочу. Ведь топтаться в сторонке было бы трусостью? Взваливать на других то, во что мы сами горячо верим? То, что мы, девочки, можем сделать с меньшим риском. Стрелять я учусь быстро, играючи. Похоже, в этом нет ничего сложного.
Франс велит нам стрелять в деревья потоньше, всё с большего расстояния, затем – по движущимся мишеням. Он обматывает длинной веревкой пень и тянет его за собой, а мы с Трюс по очереди пытаемся в этот пень попасть.
– Целься и жми на спуск, – говорит Франс. – Проще некуда.
Он разрешает нам выстрелить еще по разу, взаправду. Я тут же попадаю в цель и победоносно вскрикиваю.
– Повезло! – Франс смеется. – А ну-ка еще разок.
Теперь он двигается быстрее, и я промахиваюсь, раз за разом.
Тем вечером с помощью вспарывателя швов из маминой шкатулки для шитья мы разрезаем в пальто карманы наших пальто и надставляем их отрезами ткани – чтобы помещался пистолет. Сидим рядышком на диване и усердно шьем. Мамы нет, в последнее время она все реже бывает дома. Нам почти ничего не известно о том, что делает для Сопротивления она, но сейчас ее отсутствие как нельзя кстати. Мы хохочем над тем, какими прилежными выглядим – пусть за затемненными окнами нас никто и не видит, – и я смеюсь над Трюс, которая чаще попадает иголкой в собственный палец, чем в ткань. Я забираю у нее пальто и доделываю работу.
В прихожей у маленького зеркала я целюсь в свое отражение. Прищуриваюсь. Грозно говорю: «Нацист поганый!» – и глухо щелкаю спусковым крючком несколько раз кряду, пока не надоедаю Трюс.
На Вагенвег мы учимся чистить оружие, разбирать и собирать его. Тренируемся два часа подряд, снова и снова: вставляешь магазин, имитируешь стрельбу, вынимаешь магазин, снова вставляешь, имитируешь стрельбу, вынимаешь и так далее. Франс хвалит меня за то, как я управляюсь с маузером. «У тебя талант», – говорит он, и меня распирает от гордости. Вот бы рассказать маме! Но что тогда? Станет ли она и дальше закрывать глаза на то, что мы делаем?
Уже без Франса мы с сестрой снова отправляемся в Харлеммерхаут, где по очереди упражняемся в стрельбе с ее нового велосипеда. Завидев «мишень», мы должны повернуться к ней и выстрелить. Опаздываешь – стремительно разворачиваешься на велике, стреляешь – и снова разворачиваешься в сторону отступления. Главное – быстрота и ловкость. Одним плавным движением выхватываешь пистолет и целишься. И надо знать, как движется и поражает цель пуля.
Если поначалу мы были всего лишь приманками, чья задача – привести нацистских монстров на расстояние выстрела, то теперь мы сами станем охотницами. Я наверняка буду не хуже, нет, лучше Вигера или Тео. Даже лучше Яна. Сила и рост не имеют значения. Здесь важны концентрация, скорость, точность и стальные нервы. А потом, в полевых условиях, еще и способность оставаться незаметной. Ха! Никто не обратит внимания на такую девчушку, как я. Я стану лучшей!
Однажды днем в штаб-квартире на Вагенвег, когда мы с Трюс уже собираемся уходить, Франс вдруг вспоминает:
– Тот парень с твоей улицы, что обещал обменять твой велосипед…
Не успел он договорить, как я уже покраснела.
– …долго еще будет возиться? Вскоре он тебе понадобится.
Трюс улыбается.
– Велосипед, – говорит она, надевая пальто, – Франс имеет в виду велосипед, Фредди, не парня.
Я чувствую, как окончательно заливаюсь краской.
Франс берется за ручку двери и испытующе смотрит на меня.
– В Сопротивлении от велосипеда пользы больше, чем от любви, Фредди, – строго говорит он, прежде чем открыть дверь. – Смотри, не подвергай нас опасности.
Я осторожно вглядываюсь в витрину бакалейной лавки. Раньше я просто забегала сюда и поднималась по лестнице наверх, на жилой этаж. Теперь сделать это – все равно что прыгнуть в яму, не зная, копошатся ли на дне змеи.
