Пора вспомнить и о школе. Мария Ивановна всего год была нашим классным руководителем 5 «А» класса. Вскоре она уехала из Полярного. Наверное, мужа куда-нибудь перевели. Военные редко задерживались надолго в Полярном, их постоянно переводили на новое место службы. На следующие три года нашим классным руководителем стала Таисия Степановна, которая вела ботанику и зоологию. Бедная Таисия Степановна! Как же мы её доводили! Даже непонятно, за что мы так невзлюбили эту рыжеволосую блондинку с плоским бледным отёчным лицом, одетую в балахонистый синий костюм. Когда она нас ругала, всё лицо её тряслось: веки, щёки, губы. Девчонки в классе были очень смешливыми. Таисия Степановна, трясясь лицом, кричала, что у нас уже морщины под глазами от смеха, что мы старухами станем раньше времени. Обсудив с девчонками такую возможность, сошлись на мнении, что стать менее симпатичными, чем сама Таисия, нам не грозит.
Наш класс учился лучше, чем параллельный «Б», но хулиганили мы больше. Как-то по весне в шестом классе Таисия Степановна решила провести урок ботаники на природе. Повела нас в сопки. Там мы, поев невероятно вкусной, перезимовавшей под снегом брусники, быстро рассредоточились на местности и, пользуясь её неровностями, дружно сбежали в класс. Прибежала Таисия Степановна, стала нас ругать, грозить неминуемой карой, а мы положили головы на парты, делая вид, что спим. «Ну вам это так не сойдёт!» – кричала Таисия. Осознав неотвратимость наказания, мы решили бороться и в ответ на каком-то замусоленном листочке составили петицию, отнесли её директору. Так и озаглавили – «петиция», что больше всего возмутило директора, учителей и родителей. Петиция была с требованием отстранить Таисию Степановну от классного руководства. Указали причины, уже не помню какие, и все подписались. Таисию не отстранили, а нам досталось и от учителей, и от родителей. По мне отец за приверженность к демократии прошёлся ремнём.
В другой раз в седьмом классе мне досталось тоже за неповиновение учителям. Мы сидели с подружкой Галей за одной партой. Нас рассадили. Посадили с мальчишками, которые были нам глубоко несимпатичны. В знак протеста мы с ней в тот день все уроки простояли около парт, за что и получили четвёрки за поведение в четверти. В те годы четвёрку за поведение получали самые отпетые хулиганы. Сосед Женька, узнав про эту мою четвёртку, просто онемел, а я была очень ею горда, хоть и получила за неё взбучку от родителей.
Думаю, наша нелюбовь к Таисии Степановне объяснялась ещё и тем, что ботанику и зоологию мы не считали серьёзными предметами. Во всяком случае, в биологи никто не собирался. На уроках ботаники много времени отводилось изучению опытов Мичурина и Лысенко по преобразованию природы. В то время шла яростная борьба с генетиками. По радио пели частушки, начала одной из них я не помню, а заканчивалась она так: «Вейсманистам, морганистам мы проходу не дадим!» Имя Лысенко чуть ли не из каждого утюга неслось. Помню карикатуру Бориса Ефимова на обложке журнала «Крокодил» – учёный муж стоит на коленях и молится на портрет не то Вейсмана, не то Моргана в старинном седом парике с буклями. Мы, свято веря, бодро пересказывали материал учебника, в котором говорилось, какие невероятные урожаи сулит выведенная Лысенко кустистая пшеница, впоследствии оказавшаяся сродни развесистой клюкве. В учебниках ботаники и зоологии нас больше всего занимали параграфы о том, как происходит оплодотворение у цветов (ботаника) и у людей (зоология). Мальчишки заранее предвкушали, как они будут потешаться над краснеющими от смущения девчонками, а девчонки заявляли, что если их вызовут к доске отвечать этот материал, то они откажутся. По мере приближения к этим параграфам напряжение нарастало. Таисия Степановна, понимая, что эти параграфы мы самостоятельно проработали лучше всех прочих, к огорчению мальчишек, особого внимания на них не заостряла. Материал рассказывала, а учеников на следующий день не спрашивала. Нынешние школьники в аналогичном возрасте, думаю, никакого смущения на таких уроках не испытывают. Кино и телевидение поспособствовали раннему сексуальному просвещению современных детей. Я, например, о существовании нетрадиционной сексуальной ориентации узнала после двадцати лет. Не могу сказать, что необразованность в этом вопросе мне сильно навредила в жизни. Теперешние дети уже к десяти годам в курсе такого рода отношений. Не уверена, что по уровню образования они нас превзошли.
В восьмом классе мы всем классом сбежали с урока труда. Побег с урока! Всем классом! В те годы это было ЧП! Но не это главное – интересен был способ побега. Кабинет труда, в котором стояли слесарные верстаки и единственный токарный станок, был на третьем этаже, а наш класс – на втором. Токарный станок берегли как зеницу ока, работать на нём доверяли только сильно продвинутым ученикам – будущим работягам. В нашем классе таких было трое: двое ребят и одна девчонка. После окончания школы они пошли работать на завод. Все прочие орудовали напильниками. В основном трудились над деталями для штатива Бунзена, зажав их в слесарные тиски. После того как мы, как всегда, что-то попилили в кабинете труда, учитель, бывший производственник, которого мы между собой звали Николаем, отправил нас в класс для продолжения занятий – изучать теорию, сам же на несколько минут задержался. Пришли в класс. Тут же возникла идея сбежать. Класс был в конце коридора, в торце здания. Бежать по коридору посчитали неразумным: топотом наделаем много шума, сразу себя обнаружим. Была весна, но под балконом класса, который был на втором этаже, ещё лежал снег. Рядом со школой строили новый кинотеатр, окна класса прикрывали деревянные щиты от камней, которые летели во время взрывов скального грунта. Открыли створку окна, отодрали доску, перекинули её с подоконника крайнего окна на балкон, по ней перебрались на балкон и попрыгали вниз. Проделали это очень быстро. Николай, придя через 15 минут, застал в классе только Серёжку Асатурова, который переминался на подоконнике, не решаясь ступить на узкую прогибающуюся доску. Так был обнаружен способ побега. Директор пригрозила, что нам это так просто с рук не сойдёт. Состоялось родительское собрание с учениками и дирекцией. Мы как один заявили, что два года только и делаем на уроках труда, что шлифуем штыри для штативов Бунзена. Тут уж и родители согласились, что водить напильником туда-сюда в течение двух лет многовато. Дирекция призадумалась. Поругали, но карательных мер к нам не применили. До конца года мы продолжали шлифовать штативы Бунзена.
В девятом классе уроки труда нам заменили машиноведением – мы изучали устройство автомобиля. Было обещано, что после того, как освоим материальную часть, нас будут учить вождению. Составили график индивидуальных занятий по вождению. Автомобиль был один – полуторка. Водить учились на сильно пересечённой местности на территории завода «Красный горн». Непересечённую местность в городе найти было сложно. Когда подошла моя очередь, я пришла на территорию завода и с радостью залезла в кабину. Инструктор, какой-то работяга с завода, показал, как отжать сцепление, где газ и тормоз, и, как говорится, с песней вперёд! Я отжала сцепление, нажала на газ и поехала. На повороте рядом с дорогой стоял финский домик, в котором размещалось какое-то административное подразделение завода. Я повернула руль, как это обычно делала на велосипеде, а машина продолжала ехать прямо на дом. «Руль крути, – закричал инструктор, – крути!» Я прокрутила, машина была уже в метре от дома. Инструктор выхватил руль и стал бешено его крутить. Успели отвернуть буквально в полуметре от стены дома.
– Теперь крути в обратную сторону.
Я прокрутила разок. Машина продолжала заворачивать, теперь уже в кювет. Инструктор опять выхватил баранку и зло открутил назад. Уф-ф! В кювет не попали! Поехали дальше. А дальше был настил из брёвен, скрепленных металлическими скобами. Мне «повезло» наехать на скобу, торчащую острым концом вверх. Пропорола шину. Колесо спустило. Инструктор вышел из машины. Кипя от злости, осмотрел нанесённый мною ущерб и сказал:
– Вылезай, и чтоб я тебя больше не видел!
Похоже, и остальные ученики особого успеха не добились. Уроки вождения довольно быстро сошли на нет. Кажется, только двое ребят кое-что освоили. В моей голове от вождения осталась только теория, со временем забытая, а мечта научиться водить автомобиль так и осталась мечтой.
Математику преподавала Раиса Андреевна, невысокого роста, крепенькая, всегда подтянутая, на высоких каблуках, аккуратная. Носила она строгие, хорошо сшитые и ладно сидевшие на ней шерстяные платья. Темноволосая, с чёрными строгими глазами, правильными чертами лица. В профиль она была похожа на Кармен с этикетки одноименного и широко распространённого в те времена одеколона. На её уроках стояла деловая тишина. Если кто-нибудь начинал шептаться, Раисе Андреевне достаточно было повести бровью в его сторону, как шептавший замолкал. Уроки у неё были четко распланированы и шли без отвлечений, впечатывая в наши мозги теоремы и формулы. Ни в какие посторонние или душевные разговоры с учениками Раиса Андреевна никогда не пускалась. Всегда держалась официально. Только однажды, незадолго до окончания школы, идя после урока по школьному коридору вместе с нами, девчонками, она спросила:
– Куда собираетесь поступать после школы?
Одна из нас ответила:
– Наверное, в Мурманский пединститут.
– Вы с ума сошли! Только не в учителя!
Говорили, что во время войны Раиса Андреевна служила радисткой. В классе десятом кто-то принёс маленькую фотографию 3х4 см. На ней молоденькая Раиса Андреевна была сфотографирована в матросской форме. На обороте фотографии стояла надпись «Райка злючка!».
7 «А» класс вместе с классным руководителем Таисией Степановной. Первый ряд – три подруги: 4-я слева – Галя Семирекова, 5-я – Лия Рожкова, 6-я – Валя Фомченкова
Нина Алексеевна, интеллигентная полная пожилая дама, играющая на фортепиано, в неизменном сером костюме, вела у нас физику. Учились мы по учебникам Пёрышкина. Нина Алексеевна требовала формулировки физических законов строго по Пёрышкину. Если ученик заменял хоть одно слово, она говорила: «Садись, не знаешь». И, подняв пухлый пальчик, каждый раз произносила одно и то же: «Лучше Пёрышкина вы всё равно не скажете!» Странно, что, любя математику и имея по ней одни пятёрки, я терпеть не могла физику, плохо её понимала и больше четвёрки в четверти не получала, один раз даже получила тройку в четверти. Это была моя единственная четвертная тройка за все годы учёбы.
Совершенно неожиданно я встретила Нину Алексеевну в Москве спустя два года после окончания школы. Она, заслуженная учительница, приехала на съезд учителей. Я столкнулась с ней зимним вечером на Пушкинской улице (теперь – Большая Дмитровка). Нина Алексеевна долго не могла прийти в себя от того, что, приехав всего на три дня, встретила именно меня в громадной Москве! С трудом узнав меня в девице, одетой в пальто с чернобуркой и шляпой на голове, она воскликнула: «Боже, Рожкова, как ты изменилась, совсем дамою стала!» И долго ещё в изумлении всплёскивала руками. По слухам, вернувшись в Полярный, продолжала изумляться в учительской.
Позже с Ниной Алексеевной случился драматический эпизод с трагическими последствиями. Я уже упоминала о том, что дорога до Мурманска на «Туломе» занимала четыре часа. Часто от Полярного до Мурманска курсировали военные катера. Грех было не использовать такую оказию – на катере до Североморска уходил час. Там народ пересаживался на автобус и ещё через час достигал Мурманска, сокращая при этом время на дорогу вдвое. Когда катер причаливал к пирсу во время прилива, никаких проблем с посадкой или высадкой не возникало: палуба катера и бровка пирса были на одном уровне. Другое дело – высадка и посадка во время отлива! Палуба катера была ниже бровки пирса метра на три, и до неё надо было карабкаться по трапу, который удерживали матросы. А если ещё и небольшая волна, то катер, а с ним и трап (две сколоченные поперечными планками доски без поручней) ходил вверх-вниз. Женщины брюк в те времена не носили и, когда карабкались вверх по скользкому трапу, демонстрировали стоящим на палубе тогдашний небогатый ассортимент женского нижнего белья. Зимой в основном это были китайские с начёсом голубые панталоны до колен. Особенно нервничали молодые мужья-офицеры, чьи жёны долго корячились наверху на трапе, продлевая удовольствие оценивать скрываемые под юбками достоинства державшим трап матросам. Те ухмылялись. Так вот, Нина Алексеевна, высаживаясь таким манером однажды зимой в Североморске, не удержалась и в полном зимнем снаряжении рухнула с трапа в воду. Её выловили, отправили в североморский госпиталь, где она долго лечилась, с трудом оправляясь от шока. Прожила после этого происшествия недолго.
Головной болью учеников и администрации школы была другая старая дева – географичка Галина Алексеевна. Она считала, что география – главный предмет в жизни каждого ученика и школы. Худая блондинка в синем однобортном костюме с широким поясом, волосы собраны в пучочек на затылке, на плоской переносице очки в металлической оправе с круглыми стёклами, из-за которых смотрели леденящие душу никогда не улыбающиеся глаза, губы сжаты в тонкую линию. Со звонком на урок Галина Алексеевна вырастала на пороге класса. Орлиным оком окидывая класс, она примечала тех, кто вперился в учебник в надежде в последние секунды нахвататься знаний. Это были первоочередные жертвы – их она сразу вызывала к доске. Поэтому лучше всего было, следуя пословице «Перед смертью не надышишься», отложить учебник на край парты и положиться на судьбу – авось пронесёт. Обычно не проносило. Галина Алексеевна спрашивала с места и помечала в своей тетрадке плюсом или минусом ответы каждого ученика. Из этих плюсов и минусов, нарушая законы математики, складывались, к изумлению учеников, оценки, чаще тройки или двойки, которые перекочёвывали в классный журнал. Страстью Галины Алексеевны и нашим наказанием были контурные карты, которые во множестве надо было рисовать к каждому уроку. Пятёрка по географии за год была редкостью, потому что на пятёрку знать географию могла только сама Галина Алексеевна. Иногда в десятом классе ученику светила серебряная или золотая медаль, но мешала четвёрка по географии, полученная в девятом классе, которая шла в аттестат зрелости. О пересдаче молили все: ученик, его родители, классный руководитель, завуч, директор, парторганизация школы! Галина Алексеевна, поджав губы, была непреклонна! Когда она наконец ушла на пенсию, от вздоха облегчения, исторгнутого всеми, казалось, содрогнулись стены школы.
Многим людям профессия учителя противопоказана. Ульяне Михайловне, несколько лет преподававшей нам английский язык, она была противопоказана категорически. Молодая и, можно сказать, симпатичная, Ульяна Михайловна казалась нам глухой провинциалкой из-за её говора, одежды, манеры общаться. Её русский и английский отдавали сильным белорусским акцентом – она окончила институт в Бобруйске. Явно боясь учеников, она входила в класс с видом коровы, обречённой на убой: сутулая фигура, тяжёлая походка, печальные коровьи глаза под длинными чёрными ресницами, тихий почти плачущий голос. К её приходу класс уже стоял на голове. Призывы «Тише, ребята! Успокойтесь!» не давали никакого результата. Какое «тише»?! По классу летало всё, что могло летать: тряпки, тетрадки и прочее. Иногда мы уже сами начинали орать на особо разошедшихся одноклассников, потому что уставали от этой вакханалии. Познавать английский язык в такой атмосфере было невозможно, и мы постепенно забывали то, чему научили нас предшественницы Ульяны Михайловны. Так мы прозанимались восьмой, девятый и половину десятого класса. Тут дирекция школы спохватилась, осознав, что выпускные экзамены по английскому языку мы завалим. Ульяну Михайловну срочно заменили Инной Александровной Божко. Та с манерами и голосом фельдфебеля сразу привела нас в чувство и заставила заниматься. Между тем уроки у неё были очень интересными. Уже скоро на одном из школьных вечеров мы с одноклассником Володькой Афутиным даже разыгрывали маленький скетч на английском языке. С ним же пели «Ариведерчи, Рома» на английском языке. Жаль, что учились у неё только полгода. Все, кроме одного ученика, сдали выпускной экзамен.
Регина Всеволодовна вела уроки русской литературы. Последние два года была нашим классным руководителем. У неё было смуглое тонкое иконописное лицо – лицо страдалицы за веру, обрамлённое чёрными слегка вьющимися волосами. От проделок нашего класса оно не расцвело красками радости. Она считалась хорошим учителем литературы, но в моей памяти не запечатлелось ничего интересного из её уроков. Она преподавала литературу в рамках учебника, ничего лишнего. Когда учились в десятом классе, проходила кампания ругани Пастернака после присуждения ему Нобелевской премии за роман «Доктор Живаго».
Один урок литературы был специально посвящён его порицанию. Роман, конечно, никто не читал, включая и Регину Всеволодовну (где же его достанешь!), но по ставшему распространённым выражению «Я Пастернака не читал, но осуждаю!» в газетах и по радио все ругали: Никита Хрущёв, писатели, инженеры, доярки. Позднее, в Москве, я прочла и стихи Пастернака, и его роман. Роман на меня особого впечатления не произвёл и удивил тем, что непонятно, из-за чего столько шуму было. Но уважения к Регине Всеволодовне это не прибавило. Понимаю, что в те времена её обязали провести такой урок, но она клеймила Пастернака и после него. На одном из уроков литературы наткнулись на стихотворение Маяковского, в котором он нелицеприятно отозвался о Пастернаке. Думаю, они соперничали в поэзии. Регина Всеволодовна торжествующе сказала: «Вот уже когда Пастернак проявил свою враждебную сущность!»
Завучем школы была Ольга Павловна Окладская. Одно время она преподавала нам историю. Высокая, крупная, статная, всегда в строгом коричневом платье со стоячим воротничком. Лицо крупное, с тяжёлой нижней челюстью. Густые каштановые волосы гладко зачёсаны и собраны на затылке в тяжёлый пучок, оттягивавший голову, что добавляло надменности её строгому неулыбчивому лицу. Её боялись. Если случалось провиниться и учитель говорил, что без разрешения завуча он на урок не допустит, то таких дураков, чтобы идти за разрешением к Ольге Павловне (Ольге Палковне, как мы её называли), не было. Все бежали к директору – Марии Васильевне. У Марии Васильевны всегда был рассеянный вид, на голове отросшая шестимесячная завивка, близорукие глаза за круглыми очками, на плечах белый пуховый платок. С памятью у неё было плохо, наши предыдущие прегрешения никогда не помнила. Говорили, что во время войны она была партизанкой. Может быть, поэтому не считала наши проступки серьёзными, а может быть, по простоте душевной она, не сомневаясь, принимала нашу версию событий и, слегка пожурив, с разрешающей запиской отпускала провинившихся. С Ольгой Павловной такие номера не проходили.
Однажды, в конце десятого класса, в Доме офицеров был какой-то торжественный вечер. На нём присутствовали офицеры, старшины и особо отличившиеся старшеклассники, так называемый актив школы. После торжественной части и концерта в фойе начались танцы, на которых присутствие школьниц возбранялось, мол, ещё не доросли. Мы с подружкой остались танцевать, что не ускользнуло от бдительного ока Ольги Павловны. На следующий день на перемене она устроила нам разнос: «Все школьницы ушли, а вы, вопреки запрету, остались на танцы!» Ну и далее о нашем неприглядном моральном облике. Молча выслушав выговор, мы остались с убеждением, что ничего предосудительного не совершили. Да к тому же впереди маячило окончание школы, и нам многое было, как говорится, по барабану! После последнего звонка в десятом классе, прощаясь с нами, Ольга Павловна сказала, что теперь дирекция школы вздохнёт с облегчением: более безобразного класса не было и не будет, и ничего путного из нас не получится! Такое прощание нас несколько ошеломило. Конечно, мы не ждали, что учителя будут рыдать от горя, расставаясь с нами, но всё же, всё же… Уж не совсем мы отпетые!!! И Ольга Павловна оказалась дважды неправа. Во-первых, после нас были классы куда хлеще, а во-вторых, многие одноклассники, кого я знаю, окончили институты, стали достойными людьми.
Прошло двадцать лет. Я, уже обременённая четырьмя детьми и кандидатской диссертацией, оказалась в Ленинграде на научном симпозиуме. В Москве мне дали номер телефона Ольги Павловны, которая давно туда перебралась. В Полярном она потеряла своего мужа – офицера. Он утонул – провалился под лёд на весенней рыбалке на озере. (Этот случай был, увы, не единственный в нашем городе.) В Ленинграде Ольга Павловна вышла замуж за отставного военного, интеллигентного симпатичного человека, тоже пережившего личную трагедию. Она была уже на пенсии, а до этого работала директором школы, славившейся, кстати сказать, своим свободомыслием. Очень обрадовалась моему звонку, пригласила в гости. Мы тепло вспоминали Полярный, нашу школу, учеников, учителей, обе были растроганы встречей. Позднее мне передали, что Ольга Павловна была очень горда мной как своей ученицей. Жизнь, как говорится, внесла свои коррективы в наши представления друг о друге.
Тогдашние школьные проказы мне представляются просто милыми забавами по сравнению с тем, что устраивают нынешние школьники. Мы никогда не видели своих одноклассников курящими. Ясно, что мальчишки тайно покуривали. Напротив школы, чуть ниже по склону сопки стояло двухэтажное здание, на втором этаже которого размещался интернат. В нем жили ребята с «точек» – маленьких посёлков на побережье. Они уезжали домой только на каникулы. Окна интерната смотрели на школу. После последнего звонка ребята из интерната – десятиклассники, высунувшись в форточки, курили, демонстративно пуская дым в сторону школы. Будь это до последнего звонка, им бы досталось! Девочки не курили. Курящая девочка в те годы?! Это было немыслимо! Мальчишки при нас нецензурно не выражались. Однажды в десятом классе, случайно подслушав их разговор после вечеринки, я была поражена. Оказалось, наши мальчики владели широким набором ненормативной лексики! Для меня это было неожиданностью.
Мальчишки в основной своей массе были спортивными. У нас были замечательные учителя физкультуры, и физкультурная работа в школе была поставлена хорошо. Работало много спортивных секций – от шахматной до тяжёлой атлетики. Я какое-то время ходила в стрелковую секцию. Даже получила какой-то разрядик по стрельбе из мелкокалиберной винтовки. Дело это не очень весёлое, особенно когда зимой, коченея, лежишь на снегу при морозе –20
0
С или ещё ниже и стреляешь из положения лёжа. Одно желание при этом – быстрее отстреляться. Больше всего угнетало то, что чистишь винтовку дольше, чем из неё стреляешь. Надоело мне это занятие, и бросила!В школе в зависимости от сезона постоянно устраивались соревнования и турниры: по лёгкой атлетике, волейболу, гимнастике, кроссы легкоатлетические и лыжные. Все ученики, у которых руки и ноги на месте, должны были в них участвовать. Попробуй не поучаствуй! Обязательными были сдачи норм БГТО (Будь готов к труду и обороне) и ГТО (Готов к труду и обороне). Сдвоенные уроки физкультуры, когда позволяла погода, проходили на стадионе, а зимой на лыжах в сопках. Я любила зиму! С подружкой Галей мы, когда были помладше, измеряли сугробы собственным ростом – забирались в снег по горло. Домой я возвращалась отягощённая намёрзшими глыбами снега на подкладке пальто. Прежде чем войти в квартиру, на лестничной площадке отдирала их от пальто. Если выпадал пушистый, искрящийся звёздочками снег, сыпали его на голову и воображали себя сказочными принцессами. Катались на лыжах и санках. Для этого не надо было далеко ходить. Горки около дома – дома стоят на сопках. В Старом Полярном можно было надевать лыжи, выйдя из подъезда, и прямиком в сопки. Уроки физкультуры проводились зимой в овраге, откуда начиналась, уходила в сопки, возвращалась и заканчивалась лыжня на три, пять и десять километров. В зависимости от возраста и подготовки мы бегали на разные дистанции.
Мальчишки в большинстве своём хорошо бегали на лыжах, девчонки – по-разному. Были среди них просто фанатично любящие лыжи, имели спортивные разряды, а были и такие, которые еле-еле передвигались на прямых, негнущихся ногах. Моя подружка Галя была из числа именно таких.
Мне нравилось ходить на лыжах. Я выпросила у родителей вполне приличные лыжи и часто после уроков бегала на них. Однажды, в классе седьмом, у нас был урок физкультуры на лыжах – последний урок в тот день. Для того чтобы получить оценку, девочкам надо было пройти дистанцию в пять километров. Лыжня шла так, что, обогнув несколько сопок, можно было не возвращаться в овраг, а выйти прямо к Советской улице, близко к нашим домам. Мы с Галей рассудили, что вернёмся прямо домой. Одеты были легко. На мне был лыжный костюм: шаровары и кофта, надетая на футболку, а Галя была одета ещё легче. На ней были сатиновые шаровары под форменным платьем и сверху кофта из вискозы. В семье Гали было трое детей: кроме неё – ещё два младших брата. Самый младший с рождения страдал тяжёлой олигофренией. Его нельзя было оставить одного, поэтому мама не работала. Отец работал водителем грузовика. Денег на лыжный костюм для Гали не было.
Мороз был градусов пятнадцать. Если бы я была одна, то быстренько бы пробежала дистанцию, которую часто бегала и хорошо знала. Это заняло бы не больше получаса. Но Галя еле плелась, медленнее, чем пешком. К середине дистанции мы стали замерзать. Мороз усилился, быстро смеркалось. Холод пробирал до костей, руки и ноги едва слушались, пальцы рук и ног не чувствовались. Все ребята уже давно убежали вперёд, мы остались одни. Галя плакала, часто падала, а упав, отказывалась подниматься. С уговорами, мольбами, угрозами, что убегу от неё и оставлю в сопках одну, мы прошли четыре километра. Наконец увидели столб света, идущий вверх. В морозном воздухе, в котором кружились частички инея, в темноте свет от фар машин поднимался вертикально вверх. Это была «бетонка» – дорога, шедшая вокруг города! Значит, мы близко от дома! Мы воспрянули духом! Когда подошли к дороге, то увидели, что на ней лоб в лоб стоят две встречные машины – грузовики и в кабине одной из них водители-солдаты мутузят друг друга, кулаками доказывая, кто кому должен уступить дорогу. Оттуда доносились крики, всхлипы и мат. Из-за их перепалки и потасовки машины довольно долго стояли, свет от фар нам и послужил маяком, на который мы вышли. Сама дорога не была освещена, и движение в те годы по ней нельзя было назвать оживлённым. Домой добрались в темноте, не верилось, что живы. Я не знаю, сколько времени мы шли, думаю, что не так долго – может быть, полтора часа, но мне это время показалось вечностью. Дома я опустила руки и ноги в таз с тёплой водой. Было до слёз больно, когда стали отходить замёрзшие и несгибавшиеся руки и ноги. Поразительно, как мы вообще их не отморозили! Удивительнее всего было то, что мы даже насморка не схватили и на следующий день, как обычно, пошли в школу.
Кстати сказать, зимой на Севере случается всякая погода. В морозную и безветренную погоду от залива поднимается туман и ничего не видно. Непрерывно гудят маяки. Из-за близости моря влажность высокая, иней покрывает всё. Под его тяжестью гнутся ветки северных низкорослых деревьев и провода. Мужчины как Деды Морозы, а женщины как Снегурочки: в инее шапки, воротники, волосы, брови, ресницы. Красота! Бывает, что ничего плохого не предвещающая ясная погода мгновенно сменяется метелью с тяжёлым липким снегом. И ничего не видно в нескольких шагах. Тогда говорят: «Заряд налетел». Так же неожиданно метель стихает, и опять ясно. В морозные ясные вечера на звёздном небе вспыхивает Северное сияние. На небе висит занавес, светящийся ярким салатным неоновым светом с проблесками фиолетового, который всё время колышется и меняется. Вдруг при полной красе мгновенно исчезает – и так же неожиданно появляется вновь. Живые полосы с бегущим по свисающим складкам огоньком прочерчивают всё небо. Говорят, что бесконечно можно смотреть на воду, огонь и то, как другие работают. (В последние годы и на то, как женщина паркует машину.) На Северное сияние тоже можно смотреть бесконечно: на твоих глазах природа творит буйство света и движения. Словами это описать невозможно, только музыкой – пожалуй, музыкой Скрябина.
Позднее я поняла, что моя родная школа была лучше многих московских школ. Она давала не только хорошие знания, но и воспитывала нас. Можно сказать, мы в ней жили: секции, кружки, вечера, к которым надо было готовиться. Каждую (!) субботу в школе проводился вечер. Через субботу чередовались вечера для младших (пятых-седьмых) и старших (восьмых-десятых) классов. Классы готовили тематические вечера по литературе с разыгрыванием сцен из классической литературы, после этого обязательно танцы. Класс сам выбирал себе тематику вечера. Общешкольными были торжественные вечера, посвящённые праздничным датам. К ним готовилась вся школа. Готовили большой концерт. У классов были шефы. Как правило, это были моряки-подводники. У каждого класса своя шефствующая подводная лодка. Возвратившись из очередного похода, моряки приходили к нам в класс. Мы их ждали и готовили для них концерт художественной самодеятельности. В классе десятом все девчонки класса одновременно и ненадолго влюбились в одного из шефов – красивого матроса. В моей памяти сохранилось только его чернобровое лицо и лицо комсорга экипажа – Васи Дахова.
На вечер девочки вместо будничного чёрного школьного фартука надевали белый, поэтому даже те, кто и хотел бы «выпендриться» нарядами, сделать это не мог – не разрешалось. Не разрешалось носить капроновые чулки. Послабление вышло, когда мы учились классе в девятом. По праздничным случаям разрешили надевать строгие платья. Проездом в Ленинграде мне было куплено вишнёвое шерстяное платье, которое я в течение двух лет надевала на все торжественные мероприятия. Позднее мама переделала его в сарафан, который я ещё носила несколько лет.
Мы много читали. Я читала всё, что под руку попадётся, или то, что посоветует библиотекарша районной библиотеки по своему вкусу, а высоким литературным вкусом, как я позже поняла, она не отличалась. Тем не менее многие обязательные произведения русской, зарубежной и советской классики я прочла в школьном возрасте. Когда читала, не слышала, что происходит вокруг, и надо было меня несколько раз окликнуть, чтобы я оторвалась от книги. В голове моей продолжало крутиться только что прочитанное, и все мои мысли были в отставленной книге. Видимо, у меня был заторможенный вид. Я не сразу откликалась на слова мамы, и она, будучи сама очень быстрой в словах и делах, ругалась, что я сплю на ходу. А было совсем наоборот. Когда я училась во вторую смену, то сразу после ухода родителей на работу хваталась за книжку и не могла от неё оторваться до тех пор, пока не подходило время прихода мамы на обед. Тут я спохватывалась и, как метеор, носилась по комнате, наводя порядок, одновременно грела обед для мамы и садилась быстро-быстро делать уроки. Мама, придя на обед и обнаружив меня сидящей за уроками, изумлялась, почему я до сих пор их не сделала, чем занималась? Я врала, что только уроками и занималась.