Моими ближайшими подружками были уже упоминавшаяся Галя и Валя. Называли мы друг друга: Лиюшка, Галинушка и Валентинушка. Имена на вологодский лад я вывезла из деревни, и они так к нам приклеились, что часто нас и в школе ими окликали. Лиюшкой меня до последних своих дней называла мама и по-прежнему называют те, кто знает меня с той далекой поры. Самой близкой подружкой до девятого класса была Галинушка – Галя Семирекова. Она была красивой девочкой, светлые прямые волосы зачёсывала назад, собирая их в косы. Открытый высокий лоб, большие серые глаза с пушистыми ресницами, прямой нос, красивый упрямый рот, ровные зубы, хорошая кожа и здоровый цвет лица. Училась она хорошо, но, в отличие от меня, рвавшейся во всякие кружки и секции, в хор, драмкружок, бассейн, на лыжи, на каток, Галя туда не стремилась, помогала маме по хозяйству. Много читала, думаю, была романтической натурой, но вполне, с достоинством, осознававшей свою привлекательность. Зимними вечерами мы гуляли с ней, обсуждали прочитанные книжки, школьные и свои сердечные дела, подолгу, молча, стояли на балюстраде Циркульного дома, глядя на освещённую яркой луной бухту с пришвартованными кораблями и подводными лодками и Александровский остров. Тогда нам казалось, что лучше места на свете нет!
Мне нравилась Галина мама, спокойная, никогда не повышавшая голоса, худенькая, но какая-то уютная, тихо хлопотавшая по хозяйству. Галю она называла Галинкой и, мне кажется, никогда её не бранила. В их маленьком финском домике (две смежные комнаты и кухня) была более чем скромная обстановка, но всегда всё прибрано, блестело чистотой и вкусно пахло какой-нибудь едой. Когда мы учились в седьмом классе, Галина мама неожиданно заболела, её положили в госпиталь, и оттуда она уже не вышла – у неё оказался рак в последней стадии. На её похороны пришёл весь наш класс. Вскоре отец привёз из вологодской деревни дородную некрасивую немолодую женщину, родившую впоследствии девочку. Жизнь в семье стала явно непростой: чужая, совсем чужая женщина, вскоре после смерти матери вошедшая в дом, трое детей, один из которых идиот. Я догадывалась об этом по коротким резким репликам Гали, которая, будучи довольно скрытной, не распространялась о своих чувствах и домашних делах даже со мной.
Начиная с восьмого класса у Гали начался бурный роман с Олегом Протопоповым, учившимся в параллельном с нами классе. Уже в классе девятом они решили, что после окончания школы поженятся, поэтому выяснение отношений у них часто проходило по-семейному – дрались, потом бурно мирились. Алик, бывало, ходил с расцарапанной физиономией. Оба этим гордились: Галя – как свидетельством одержанной победы, Алик – как боевыми ранениями. После окончания школы Алик поступил в институт в Москве, куда переехали и его родители, имевшие в Москве квартиру. Галя поступила в мурманский пединститут. Полтора года спустя после окончания школы я, приехав во время зимних каникул на денёк в Полярный, встретила Галю. По её словам, жизнь была интересной и весёлой, у неё была куча поклонников – офицеров, но она свято хранила верность Алику. В Москве же меня как-то разыскал Алик, тоже очень весёлый, заруливший ко мне поздно вечером, как он сказал, из ресторана. Стал что-то вытаскивать из кармана пальто, оттуда посыпались записки:
– Девочки одолели, телефоны суют во все карманы.
– А как же Галинушка?
– Ну это свято!
«Бедная Галинушка», – подумала я, не поверив ему, и оказалась не права. Через два года они поженились, Галя перевелась в московский институт. Родилась дочь Лена. Я побывала у них в гостях в трёхкомнатной квартире, которая была в подвальном этаже на Большой Тульской улице, где они жили с родителями Алика. Через пять лет случайно встретила Галю и Алика в кинотеатре в районе метро «Курская», куда они переехали с Тульской. Галя преподавала в вечерней школе. Дочь росла. У них всё было хорошо. Они дали мне свой телефон, но больше мы не встречались.
Валя Фомченкова, Валентинушка, была из шумной многодетной семьи: шесть детей, из них только один мальчишка. Валя была средней из сестер. Мать работала дояркой в подсобном хозяйстве, отец был рабочим – строителем. Семья занимала две большие смежные комнаты в трёхкомнатной квартире в Доме строителей. Двери их квартиры никогда не запирались. Мы, девчонки, часто у них собирались, как сказали бы теперь, потусоваться, послушать пластинки. У них у первых из нашей компании появилась радиола. Иногда я помогала Вале готовить уроки. Училась она весьма средне не потому, что была ленива, а, как это бывает, учёба ей не давалась. Валя была круглолицей миловидной крепкой девочкой, с широкой, немного сутулой фигурой. В ней отчётливо проглядывало рабоче-крестьянское происхождение. Обидев её, мальчишки в ответ могли запросто схлопотать по спине крепким Валиным кулаком. По характеру она была прямой, доброй, открытой. В классе пользовалась авторитетом, и в последние годы учёбы её неизменно выбирали старостой. Ей, единственной из девчонок в классе, наш учитель труда Николай доверял работу на токарном станке. После окончания школы она пошла работать на завод «Красный горн». Говорят, была неплохим токарем и делала успешную карьеру по комсомольской линии. Умерла Валя молодой от какой-то болезни головного мозга.
Во времена, на которые пришлись мои школьные годы, многие семьи жили очень скромно, особенно жившие в Старом Полярном. В комнатах обычно не было ничего лишнего. Пределом мечтаний был ковёр на стене. Комнаты украшали вышивки или вязанные крючком салфетки. Только, пожалуй, у одной одноклассницы, Аллы Лобановой, в доме были удивительные вещи. Жили они в небольшой, вытянутой, как пенал, комнате, в которой было много часов: одни напольные, двое на стенах. На комоде тоже стояло двое часов: одни – в обрамлении фарфоровых дам и кавалеров, на других часах циферблат поддерживали вздыбившиеся фарфоровые лошади. Все часы мелодично били каждые полчаса. Кроме часов на комоде стояли изумительные фарфоровые статуэтки. На стенах висели удивительные вышивки. В те времена многие женщины вышивали салфетки разных форм и размеров, подушечки-«думки» гладью, простым или болгарским крестом. Но вышивки, висевшие у Лобановых, отличались от всех, виденных мною. На них были старинные замки, дети в чепчиках и сабо как из сказок Шарля Перо, чаще всего вышитые нитками всех оттенков чистого синего цвета. Вышито мелким крестиком – всё-всё маминых рук дело. Куча вышивок лежала в сундуке – комната маленькая, все не повесишь. Подружка говорила, что в их двухэтажном доме, бывшем где-то в средней полосе, всякого разного добра куда больше. Однажды дома я стала с восторгом рассказывать, как же красиво вышивает Алкина мать! Мама усмехнулась: «Как же! Для этого у неё не из того места руки растут! Наши воевали, а Лобанов был интендантом и в тылу войск грабил немцев. Из Германии вагон барахла приволок!» У них, единственных в городе, в горшках на подоконнике цвели разных оттенков глоксинии с цветами в виде крупных колокольчиков. Рассады они никому не давали. Старшая сестра Аллы вышла замуж за матроса. Муж бил её нещадно – синяки с лица не сходили. Алла хорошо пела, у неё было высокое чистое сопрано, и она явно была способной по части иностранных языков. Единственный предмет, по которому у неё была пятёрка, был английский язык. После окончания школы она осталась в Полярном, через год вышла замуж. Вскоре родители один за другим умерли. Их семью не любили, и, как я понимаю, счастья им награбленное добро не принесло.
Девчонки и ребята, жившие поблизости на Советской улице и составлявшие нашу уличную компанию, конечно же, были очень разные. Среди них было трое Грабарчуков: два брата и младшая сестрёнка Ира. Я не помню, как звали старшего брата, а младшего звали Гурием. Для нас он был Гурка. Разухабистый, с копной всклокоченных волос, он ходил, раскачиваясь и загребая ногами, руки в карманах. В нём кипела энергия, иногда злая, и всего было сверх меры: писал стихи; кажется, неплохо рисовал. Свои стихи под Маяковского Гурка читал, слегка картавя, на школьных вечерах громким хрипловатым голосом, сопровождая чтение точными и выразительными жестами. Когда я впервые услышала Владимира Высоцкого, сразу вспомнила Гурку. Несомненно, он был талантливым парнем. В 1987 году отмечалось 50-летие нашей школы. В Полярный съехалось много бывших учеников со всей страны. На вечере в школе Таня Лохова из той нашей уличной компании, хитро улыбаясь, подвела ко мне очень высокую, статную красивую женщину.
– Узнаёшь?
– Не-е-т…
– Это же Ира Грабарчук!
– ?!?!?!..
Я помнила её маленькой девчонкой, вечно вертевшейся около нас во дворе. Ира стала детским врачом, защитила кандидатскую диссертацию, работала в Норильске. Я спросила о Гурии. Она замялась, потом сказала:
– Его уже нет.
По её тону я поняла, что Гурий сгубил себя, и ни о чём больше не расспрашивала.
Тогда же я встретила и Тосю Ярыгину. Она, старше меня на два года, не была моей близкой подругой, но, живя на одной улице, мы часто играли в одной компании. Тося, высокая, тоненькая и очень живая, мне очень нравилась. У неё были чёрные-чёрные вьющиеся волосы, чёрные глаза с разрезом, как у диснеевского Бэмби, такие чёрные, что белки глаз казались синеватыми, чёрные загнутые ресницы. Но больше всего мне нравился Тосин смех. Он у неё был необыкновенный! Она была весёлой девочкой, и, когда смеялась, а смеялась она часто, мне казалось, что звучат нежные колокольчики. Я такого смеха ни у кого, ни до, ни после, не слышала. Видно было, что Тося похожа на свою маму – высокую грузную женщину, как говорится, со следами былой красоты, тяжело переваливавшуюся на отёкших ногах. У мамы были тронутые сединой чёрные вьющиеся волосы, чёрные живые глаза. Тося после окончания школы осталась в Полярном, вышла замуж. Меня охватило чувство горечи, когда я её увидела. Время как будто смыло с неё краски: посветлели волосы, ресницы, даже глаза не казались такими чёрными, как в юности. Фигура стала грузной, как у мамы. Прежним остался только необыкновенный Тосин смех. Все меняются с возрастом. Это естественно, но почему-то, когда неузнаваемо меняются красивые женщины, да и красивые мужчины, как-то особенно обидно, что так безжалостно время. Думаю, обладатели красоты переживают её исчезновение особенно остро. Однажды я увидела фотографию пожилой женщины. Даже в старости она была удивительно красива благородной, аристократической красотой: седые волнистые волосы обрамляли лицо, большие светлые глаза, тонкий нос с небольшой горбинкой. По словам её племянницы, в молодости она была так хороша, что от неё невозможно было отвести глаз, и в неё влюблялись с первого взгляда. Старея, она часто сидела перед зеркалом и вопрошала: «Куда всё это делось!», а позднее вообще зеркала занавесила. Потеря красоты стала для неё трагедией. Слава богу, у меня таких переживаний не было – невозможно потерять то, чего нет. В ранней юности, наоборот, меня одолевали комплексы в отношении своей внешности, в которой я находила массу недостатков. По Тосе тоже не было заметно, чтобы изменившаяся внешность изменила её характер – она осталась такой же доброжелательной и смешливой, как в юности.
На том же вечере было много неожиданных встреч. Кто-то был легко узнаваем, а кто-то очень изменился. Одноклассники подвели ко мне невысокого мужчину весьма непрезентабельного вида.
– Лия, узнаёшь?
Я с недоумением всматривалась в испитое, с мешками под глазами лицо и не узнавала. Мужчина радостно улыбался с видом человека, дарящего ценный подарок. Кто-то подсказал:
– Это же Лёша! Герасимов!
«Вот ужас-то!» – подумала я, а вслух изобразила радость от встречи. Я помнила его хорошеньким мальчиком с пшеничными волосами, нежной кожей и цветом лица как у девочки. Он учился на класс ниже, был влюблён в меня, о чём он мне в тот вечер и напомнил. Влюблённость обнаружилась летом 1958 года в колхозе, куда мы приехали работать трудовым лагерем от школы. Как мне рассказали, Лёша после школы поступил в ленинградский кораблестроительный институт, но загулял, стал выпивать. Со второго курса его выгнали. Он вернулся в Полярный и постепенно стал таким, каким я его увидела.