Для меня самым ценным в студийной жизни были не занятия, репетиции и спектакли, а отношения между студийцами, общение с ними. Это была большая семья. Вместе встречали Новый год, отмечали дни рождения студии, Петра Михайловича, студийцев. Как я уже упоминала, день рождения Адолевны 20 мая был нашим ежегодным праздником и оставался таким многие годы. При этом придумывали капустники, доклады, альбомы. Юра Володин писал стихи по таким случаям. Иногда собирались в квартире или на даче друга студии – Пети Алейникова. О его семье мне хочется рассказать подробнее.
Мать Пети, Софья Михайловна Родионова, художница, была давней подругой Евгении Адольфовны и знакомой Петра Михайловича. Её отец, Михаил Родионов, известный художник, был из донских казаков. Мать, тоже художница, родом из столбовых дворян – родная сестра актрисы Софьи Владимировны Гиацинтовой. Софья Михайловна и её муж, Александр Абрамович Алейников, окончили институт им. Сурикова. Софья Михайловна преподавала в институте им. Строганова. Оба занимались графикой, позднее перешли к живописи. Многолетняя подруга Софьи Михайловна, Юлия Ильинична Юдина, надолго её пережившая, говорила: «В Соне сошлись все лучшие черты русского характера, а в Алике – все лучшие еврейские черты».
У Алейниковых была домработница Настя, приехавшая из деревни молодой женщиной и вошедшая в их семью, когда Петя был маленьким ребёнком. «Ну, – сказала Настя Софье Михайловне, – беру твово сына!» И прослужила у них до своей пенсии, ничуть не изменившись под влиянием городской среды и общения с хозяевами. Софья Михайловна описывала некоторые забавные эпизоды из их совместной жизни:
– Спрашиваю Настю: что делает Петя?
– Что, что?! Обложился книжками, как свинья, и сидит!
Петя, много чего начитавшись, в детстве писал роман, в котором главным действующим лицом был обрусевший негр.
Перед защитой кандидатской диссертации Софья Михайловна очень волновалась. Настя её наставляла:
– Ты их не боись! Ты на них глаза-то вытараскивай, вытараскивай!
И выступала, выпятив грудь и вытаращив глаза, демонстрируя, как надо воздействовать на членов Учёного совета. Позднее частный дом, в котором жили Алейниковы, снесли. Взамен они получили значительно меньшую хрущёвскую трёшку в построенном рядом доме. Настя получила однокомнатную квартиру.
Однажды Софья Владимировна Гиацинтова обратилась к племяннице с просьбой:
– Соня, у нас в театре есть актёр, совершенно бесприютный. Ему даже ночевать негде. Очень любит театр. Ролей ему не дают. Готов выходить в массовке. Его фамилия – Смоктуновский. Можно, он у вас на диванчике ночевать будет?
Софья Михайловна согласилась. Позднее, когда Смоктуновский стал знаменит, она, смеясь, вспоминала его несостоявшееся житьё у них:
– К сожалению, Смоктуновский женился и стал спать на диванчике у Горшманов.
Тесть Смоктуновского, Горшман, был художником. Софья Михайловна и Александр Абрамович его знали.
Студийцы большой компанией ездили к Родионовым на дачу в Снегири. Первоначально бывшая дачей Софьи Гиацинтовой, она стояла между дачами Аллы Тарасовой и Майи Плисецкой. Дачи стояли на берегу Истры. Во время войны перед наступлением немцев наши их сожгли, чтобы немцам, в случае занятия правого берега Истры, не было укрытия. Дачи сожгли, а наступление немцев, слава богу, остановили. Софья Михайловна рассказывала, как после войны, приезжая на пепелище, они готовили на костре. При этом не теряли чувства юмора. Выпускали стенгазету с рисунками и подписями. Например, печь, оставшаяся от дома, костёр, пеньки, грибы. Подпись: «Не забудем, не простим, вас грибами угостим!»
Потом там поставили финский с двумя входами домик, в каждой половине которого были комната и кухня. Убранство скромное – только самое необходимое. Половину большого дачного участка занимал лес, в котором без разрешения лесника нельзя было срубить ни деревца. На участке никакие сельскохозяйственные культуры не возделывались, зато были стол для пинг-понга и площадка для игры в бадминтон. Было где и в футбол поиграть. Приезжали братья Софьи Михайловны – Владимир Михайлович и Иван Михайлович. Оба они были преподавателями МГУ: Владимир Михайлович преподавал на химфаке, а Иван Михайлович – на биофаке. Они наезжали со своими женами и детьми, так что народу собиралось много, и всегда было весело.
Софья Михайловна и Александр Абрамович были настоящими интеллигентами, образованными интересными людьми с замечательным тонким чувством юмора. Студийцы обожали это семейство. Мы посещали выставки их картин, отражавших лиризм, юмор и поэзию обыденной жизни, городских пейзажей. В конце жизни Александр Абрамович подарил мне одну из своих картин – «Нескучный сад». Она висит у меня в комнате. Утром я открываю глаза, бросаю взгляд на картину, и у меня покой на душе и хорошее настроение.
Моё двадцатилетие отмечали у Ершовых. При погашенном свете внесли чёрный каравай, в котором было двадцать зажжённых свечей. Подарили альбом с фотографиями студийцев и напутствиями от них. Я храню его до сих пор. Пётр Михайлович написал в нем: «Милая Лиечка! Всегда будьте такой, какая Вы есть в день Вашего двадцатилетия: весёлой, деловой, верной и талантливой! Желаю Вам сохранить на долгие годы этот капитал – он всегда даёт большой процент!» Пётр Михайлович был бескомпромиссен в отношениях к людям, вот почему для меня была и остаётся очень важной такая его оценка. Хочется думать, что я её оправдала.
Заметными событиями в жизни студии были походы на майские праздники. Их ждали всю зиму, а потом весь год вспоминали случившиеся приключения. Электрички 30 апреля со всех московских вокзалов шли, под завязку набитые туристами с огромными рюкзаками и гитарами. Уже в электричке начинались песни под гитару. Дачный народ тоже с удовольствием их слушал. Маршрут наших походов разрабатывал Боб. Он брал на себя всю организационную работу: составлял список продуктов, распределял, кому что купить. Закупали кофе, чай, сгущёнку, тушёнку, манку, рожки́ и прочие продукты. Естественно, покупали и водку. Куда же без неё! Выпивали, но никто не напивался. Обычно высаживались на станции, потом долго шли до места стоянки, там ставили палатки, разжигали костер, готовили ужин. Иногда всё это приходилось делать в темноте. После ночёвки завтракали, собирали палатки – и марш-бросок до следующей стоянки. Боб любил нас измотать длинными переходами, малопроходимой местностью. Он прокладывал маршрут по карте, на которой, например, расположение воинских частей не было указано. Однажды мы почти целый день обходили расположение какой-то дивизии, чья дислокация была обнесена колючей проволокой. В одном из майских походов долго-долго шли в поисках речки, не оказавшейся в нужном месте. Наконец остановились, Боб с ребятами ушёл на поиски какого-нибудь водоёма. Вернулись с водой. Девочки тут же захотели умыться, на что Боб категорично заявил: «Не стоит туда ходить, к воде не подойдёте. Речка разлилась, к чёртовой матери!» После долгих уговоров Боб сдался: «Ладно, покажу. Только не ныть!» Разлившейся речкой оказалась заполненная водой колея на лесной дороге. С тех пор в студии вошло в обиход при обнаружении такого рода водоёмов говорить: «Да-а-а… Речка разлилась, к чёртовой матери!» Если водоём по размеру позволял, 1 мая открывали купальный сезон: с визгом окунались в холоднющую воду. Вечерами у костра полночи пели песни. В Москву возвращались с ощущением, как будто не были в ней не три дня, а целый месяц.
Летние отпуска студийцы проводили тоже вместе. Ездили в Крым или на Кавказ. Летом 1960 года собрались все вместе в Крым. Долго обсуждали, склонившись над картой, куда ехать. Летом 1958 года студийцы уже отдыхали в Судаке. На этот раз решено было ехать на мыс Карасан. Это в 45 минутах хода на катере от Ялты. В то лето моя мама с сестрой Таней отдыхали в Геленджике. Я приехала туда и провела с ними две недели. Геленджик мне не понравился: народу полно, вода в бухте мутная. Танька, которой тогда было одиннадцать лет, изводила меня тем, что не давала мне в удовольствие поплавать. Как только я устремлялась подальше от берега, она своим собачьим стилем плыла за мной. Я ору: «Не плыви за мной! Поворачивай назад!» Эта вредина продолжает, пыхтя и задыхаясь, плыть за мной. Я вынуждена остановиться, она подплывает и виснет на мне – устала, отдыхает. Приходилось поворачивать к берегу. С мамой и сестрой было вполне комфортно, но очень хотелось соединиться со студийцами, где, я предполагала, будет гораздо веселее. И мама отпустила меня, восемнадцатилетнюю, одну в Крым. В Новороссийске вечером я села на теплоход «Абхазия», шедший в Ялту. Билеты были только на палубу, где я и провела ночь. Скучно не было: среди таких же, как я, палубников было много молодёжи. Мы не спали, любовались звёздами и вместе встретили рассвет: огромное красное, выскочившее из моря солнце. Утром по прибытии в Ялту я пересела на катерок и добралась до мыса Карасан. Место чуд́ ное! Крутой живописный берег порос соснами, санаторий в старинном особняке необыкновенной красоты! Частных домов было немного. Я походила, поспрашивала о компании молодых людей. Совершенно измучилась, таскаясь с чемоданом по жаре. Наконец мне указали на дом, в котором отдыхала какая-то молодёжная компания. Пришла туда. Хозяйка сказала, что да, живут ребята, но не москвичи. Я попросила разрешения оставить у неё на время чемодан, а сама налегке собралась продолжить поиски. И в это время вдруг из-за занавески, закрывавшей дверной проём, выныривает наш студиец Юра Баскин. Из-за особенностей характера, а именно – излишней самовлюблённости, в студии его недолюбливали, но тут я ему обрадовалась как отцу родному. Оказывается, он тоже, зная, что ребята направились на Карасан, приехал сюда и уже три дня живёт здесь. Студийцев он не обнаружил, а его приютили студенты из Самары (тогда Куйбышева), снявшие сарайчик у хозяйки, к которой я обратилась. Трое ребят жили в щелистом сарайчике, по существу, на улице. Две девочки из их студенческой компании снимали в доме комнату. Девочки приютили меня. Одна из них делила со мной кровать, а обе вместе – еду. Им хозяйка достала талоны в санатории, где они брали обеды и ужины. Достать талоны было проблемой, магазина и рынка не было. Местечко было исключительно санаторное, не рассчитанное на диких отдыхающих. Баскин сказал: «Оставайся здесь и жди меня, а я поеду в Ялту. Разузнаю, где наши ребята!» Его не было три дня. На четвёртый день появился с известием: ребята в Судаке. Мы тут же собрались на автобус, шедший в Судак. Славные самарские ребята и девочки, с которыми я за три дня сроднилась, уговаривали меня остаться: «Пусть Юра едет, а ты оставайся. Зачем тебе ехать неизвестно куда? Мы так здорово вместе отдыхаем. Оставайся!» Мне тоже было жаль с ними расставаться, но меня ждали студийцы.
А в это время в Геленджике сходила с ума мама. Оказывается, сразу после моего отъезда пришёл вызов на телефонные переговоры из Москвы. Пошла мама. Звонил Боб, решивший предупредить меня о том, что ребята не на Карасане, а в Судаке. От меня никаких известий, а прошло уже четверо суток после моего отъезда. Боб позвонил в Судак, и там ребята заволновались, куда я делась. Оказывается, они приехали на Карасан, не смогли устроиться с жильём и поехали в Судак, где отдыхали два года назад. Я обо всём узнала уже в Судаке, так что наше с Баскиным появление было воспринято с большой радостью. Тут же отбила телеграмму маме, сообщив, что нахожусь в Судаке, нашла ребят и всё в порядке.
Ребята сняли комнату и веранду в доме не в самом Судаке, а в Уютном, что в километре от Судака, рядом с Генуэзской крепостью. Компания была в следующем составе: Юра Володин, Витя Сидоров, Вероника, Аня Шпаер, Володя Потулов (Рыжий Брат), Петя Алейников. С нашим приездом стало восемь человек. Петя уступил мне свою койку. Сам спал на полу – можно сказать, под койкой. Накануне нашего приезда случилось несчастье. Был небольшой шторм, Витя на резиновой надувной лодке кувыркался на волнах на потеху всему пляжу. В какой-то момент лодка неудачно попала на волну, Витю ударило, и он получил травму. У него вышибло мениск в коленном суставе. Когда мы приехали, он был на положении лежачего больного. Вероника, влюблённая в него, кормила, поила его и судно выносила. Неделю спустя Витя в сопровождении Вероники улетел в Москву, где его прооперировали в институте травматологии. Мы уже вернулись из Судака, а он все ещё лежал в этом институте.
Отдыхали весело. Юра Володин, хороший пловец, в маске и ластах на целый день уплывал с ружьём на подводную охоту. Возвращался почти всегда без трофеев, но с рассказами о том, каких рыбин он упустил. А остальная компания весь день проводила на пляже, плавали на лодке, ныряли. Петя, в то время студент института иностранных языков, обычно лежал в тени большого камня с английской книжкой. Вечерами иногда ходили на танцы в соседний дом отдыха. Однажды пошли пешком в Новый Свет. В знаменитой Царской бухте было пусто. Пустые гроты, бухта чистая, с удивительно прозрачной водой. С поверхности воды просматривалось всё дно на глубине нескольких метров. Плывёшь, и кажется, вот-вот достанешь рукой водоросли на дне. Говорили, что именно там снимали фильм «Человек-амфибия». При местном заводе шампанских вин был магазинчик, торговавший шампанским в розлив. Мы туда, конечно, заглянули. Шампанское было холодное и необыкновенно вкусное! Замечательный был поход! Боюсь, сейчас в Царской бухте всё не так.
Когда пришло время покидать Судак, встала проблема с билетами в Москву. Володин и Баскин пошли в кафе на встречу с какими-то девицами, которые могли помочь с билетами. Как объявил Володин, «идём продавать свою честь!» О том, в чём заключалась продажа чести, они с загадочным видом молчали, но билеты достали.
Как я уже писала, следующим летом 1961 года в течение месяца у нас были гастроли по Северному Казахстану со спектаклем «Воскресенье в понедельник». Друг другу поднадоели, и по приезде в Москву все разъехались кто куда. Решив отдохнуть от коллектива, я поехала в посёлок Леселидзе, который находится в Абхазии на границе с РФ. Сняла комнату и прожила там неделю, едва не умерев от скуки. Выйти никуда одной нельзя, даже днём на рынок – местные джигиты проходу не давали. Маршрут один: дом – пляж и обратно. Через неделю дала телеграмму в Новороссийск, где отдыхали Юра Володин и Витя Сидоров у Юриного дяди. В Москве они меня звали с собой, но я отказалась. «Заскучаешь, – сказали они, – приезжай к нам». Я написала: «Еду!» Доехала до Сочи, билетов на теплоходы не было, пришлось ехать восемь часов на автобусе по горному серпантину до Новороссийска. Всю душу эта дорога из меня вынула, и не только душу!
В Новороссийске меня встретили ребята. У родственников Юры прожили неделю. Новороссийск – хороший город, но отдыхать там не совсем удобно. Рядом был цементный завод, выбрасывающий в атмосферу цементную пыль. На пляж мы ездили на автобусе. Однажды Юра вылез из моря весь перепачканный мазутом. Новороссийск – крупный порт с интенсивным движением грузовых и пассажирских судов, так что было откуда взяться мазуту. Характер у жены Юриного дяди был властный, дядя прочно был у неё под каблуком. На нас она тоже пыталась давить. Короче, через неделю мы уехали в Кабардинку, которая тогда была небольшим посёлком. Сняли комнату и замечательно отдыхали. Спали в одной комнате, но никаких сексуальных посягательств на меня со стороны ребят не было. У меня в мыслях не было, что такое может быть, хотя Юра был в меня влюблён. Витя ловил рыбу, Юра охотился в море.
Чаще всего оба никаких трофеев не приносили. Я целыми днями читала, загорала и плавала. Всё было замечательно, но Юра простудился и продолжал плавать, решив вышибить клин клином. Когда вернулся в Москву, тоже чувствовал себя не очень хорошо, но не обращал внимания, думая, что у него банальная простуда. Оказался нефрит, уже перешедший в хроническую форму. Всю последующую жизнь он с ним боролся самодисциплиной, лечением в больницах, санаториях, диетой, голоданием. И победил! С 1961 года он прожил ещё 50 лет. Умер в январе 2011 года в возрасте восьмидесяти четырёх лет не от нефрита, а от инсульта, пережив свою старшую дочь и многих студийцев, бывших моложе его, в том числе и Витю Сидорова.