Студийная жизнь состояла не из одних занятий и спектаклей. Создание спектакля – это не только репетиции, но и его художественное оформление: создание декораций, костюмов, реквизита, музыки. Приведение всего этого к общему художественному знаменателю. А когда спектакль готов, то надо думать, где его играть, печатать афиши, программки, нанимать машину для перевозки декораций, покупать грим, лигнин, гуммоз, всё это оплачивать. Это большая организационная работа. Студийные спектакли играли в Московском доме народного творчества (МДНТ), Доме актёра, который был тогда на улице Горького, в Доме журналиста, Доме учёных, Доме офицеров, т. е. на приличных московских площадках. Меня, как самую молодую, к организационной работе не привлекали. Её делали старшие студийцы.
Как я уже писала, местом нашего базирования был МДНТ – бывшая и теперешняя синагога (сейчас перестроенная). Там было довольно много помещений для занятий, а сцена часто пустовала. На ней проходили различного рода конкурсы художественной самодеятельности, например конкурс эстрадных оркестров, гитаристов и пр. Эти конкурсы бывали далеко не каждый день. Однажды был вечер татарской самодеятельности, запомнившийся работникам МДНТ надолго. Татар собралось столько, что мы думали, они разнесут МДНТ, который никак не мог вместить такое количество зрителей. Они рвались в двери и окна, пролезали через форточку в мужском туалете, который был на первом этаже. Можно сказать, висели на люстрах. У нас этот вечер получил название «Нашествие татар на МДНТ».
МДНТ предоставлял студии не только помещение для занятий и сцену, но и давал какое-то финансирование на изготовление декораций, программок, афиш и пр. Руководила МДНТ бывшая актриса, милая интеллигентная дама по фамилии Невская. К Ершову и нашему коллективу она относилась исключительно доброжелательно. О её заместителе, сухой высокой даме с неприязненным выражением лица, этого сказать было нельзя. Она нас едва терпела. Не лучше был и главный бухгалтер – высокий, худой, сутулый, лысый, с таким же выражением лица, как у неё. На вид они были далеко не молоды. Оказалось, у них роман! Выяснилось это неожиданно. Однажды вечером мы монтировали декорации для предстоящего на следующий вечер спектакля. И стали случайными свидетелями их тайного свидания в душе, который находился за сценой. Понятно, мы там были совершенно неуместны. А вскоре последовали санкции. Ершову было объявлено, что МДНТ не имеет больше возможности предоставлять студии площадку и средства для существования. Было совместное совещание, на котором «сладкая парочка» злобно выдвигала непробиваемые аргументы, студийцы пытались возражать. Ясно было, что Невская этой парочке противостоять не могла. Они и её бы в два счёта съели. В конце концов Ершов разразился такой убийственной тирадой в адрес деятелей МДНТ, что Невская залилась краской, «сладкая парочка» торжествовала, а наше пребывание в «синагоге народного творчества» закончилось.
Следующим местом нашего пристанища стал Дом культуры завода «Каучук» на углу Плющихи и Погодинской улиц. Замечательное здание с множеством помещений для занятий, вместительным залом и большой сценой. Там мы пробыли несколько месяцев, и опять что-то не срослось, нам пришлось оставить «Каучук». От этого периода у меня остался в памяти концерт, который дали там студенты Московского авиационного института. Они играли сценки и скетчи, которые, по-видимому, сами и сочиняли. Сценки были на злобу дня, такие остроумные и профессионально сыгранные, что зал просто умирал от смеха! Куда до них теперешним юмористам, у которых весь юмор ниже пояса!
После «Каучука» какое-то время занимались в Доме актёра (на нынешней Тверской), где на четвёртом этаже был репетиционный зал. На первом этаже Дома находился знаменитый на всю Москву ресторан. Иногда из него вываливались известные актёры, пьяные в хлам. Бывало, их с трудом можно было узнать.
Потом студия стала театром-спутником Театра имени Ленинского комсомола. (Название Ленком появилось при руководителе театра Марке Захарове.) В то время его главным режиссёром был Борис Толмазов, с которым Ершов занимался когда-то вместе в студии Алексея Дикого. Толмазов был хорошим актёром, интеллигентным, мягким человеком. А как режиссёр? Не могу судить. Знаю, что во время его руководства этот театр особой популярностью не пользовался, хотя в нём работали известные актёры: Софья Гиацинтова, Елена Фадеева, Владимир Вовси, Карнович-Валуа, Струнова, Ширвиндт, Державин и другие. В театре шли спектакли на производственные темы, классику представляла «Бесприданница» Островского, но театр выживал за счёт непритязательной комедии о старшеклассниках под названием «Опасный возраст». Весь сюжет вертелся вокруг ложного слуха о беременности главной героини – школьницы десятого класса. Спектакль играли несколько раз в неделю. Главную роль в нём исполнял Михаил Державин, в эпизодической роли был занят Александр Ширвиндт. Он, надо сказать, тогда на сцене особенно не блистал, но вместе с Державиным был известен всей Москве как создатель очень смешного капустника, который они с группой актёров играли в Доме журналиста, Доме актёра и на других подобных площадках. Сценки из этого капустника в исполнении Ширвиндта и Державина я вновь увидела 30 лет спустя. Какие-то шутки не устарели, а что-то современный зритель не понял бы. Например, такая сценка: экскурсия по Москве. Проходят мимо памятника Юрию Долгорукову. Экскурсант, показывая на него, спрашивает: «А почему Кочетов на коне?» Всё понимающие зрители смеются. Кочетов писал идеологически выверенные романы. По ним снимали фильмы. Его роман об идеальном секретаре обкома получил Государственную премию. А кто сейчас помнит писателя Кочетова?
Директором Театра имени Ленинского комсомола был Колеватов Анатолий Андреевич, бывший актёр. Личность, хорошо известная в Москве и легендарная в своём роде. Говорили, что он может невозможное. Например, достать известному писателю машину ЗИС. Тогда «Волга»-то была пределом мечтаний, а тут ЗИС! Ну и многое другое. Вот такие у него были связи и умение ими пользоваться. Мы в студии в шутку между собой называли его Колей Ватовым, что явно не соответствовало его сущности. У него был вид всемогущего хозяина, каковым он и был. Когда наши ребята с Ершовым собирались на встречу с ним просить что-то для студии, то проводили ролевую игру: что скажут они, что ответит Колеватов. Проигрывались разные варианты. Встреча ставила всё и всех на свои места. Такого матёрого администратора, как Колеватов, переиграть было невозможно.
Наша студия не просто называлась театром-спутником Театра имени Ленинского комсомола, но и отрабатывала это название. Мы вместо театра играли шефские спектакли, разъезжая по Московской области и играя в домах культуры и воинских частях. За это писали на афишах «Театр-спутник Театра им. Ленинского комсомола», имели служебные пропуска, входили в театр со служебного входа, смотрели все спектакли, шедшие в театре, репетировали в репетиционном зале, а когда он был занят, то в пустовавшем по вечерам кабинете главного режиссёра.
Толмазов считал необходимым знакомить актёров с интересными людьми. Встречи проходили в репетиционном зале. Там, например, была встреча с Генрихом Боровиком, живо рассказывавшем о своих встречах на Кубе с Хемингуэем и впечатлениях о Фиделе Кастро. Хемингуэя тогда взахлёб читали все. Молодые люди отпускали бороды и носили свитера крупной вязки, как на известной фотографии Хемингуэя. Во время рыбалки на катере Хемингуэй хотел сразить Боровика тем, что пил водку из горла бутылки. Не сразил. По словам Боровика, он эту практику прошёл на первом курсе московского института международных отношений. На Кубе только что свершилась революция, горячие репортажи с Острова свободы неслись из всех радиоприёмников, а Фидель был всеобщим героем. Боровик с восторгом о нём рассказывал.
В репетиционном зале Театра имени Ленинского комсомола я впервые услышала Булата Окуджаву. Саша Ершова оповестила студийцев о встрече с поэтом Окуджавой.
– А ты что-нибудь о нём слышала? – спросила я её безо всякого энтузиазма.
– Ничего не слышала. Послушаем, узнаем.
Невысокий, худой, высоколобый человек коротко рассказал о себе и запел под гитару свои песни. И тут мы просто обалдели! Тогда впервые услышали «Последний троллейбус», «Вы слышите – грохочут сапоги», «Про Ваньку Морозова» и многие другие, ставшие позднее классикой жанра. Вскоре Витя Сидоров под гитару уже пел эти песни, и мы вместе с ним. По словам тех, кто их услышал в Витином исполнении раньше, чем в авторском, Витя пел лучше. А на концерты Окуджавы пробиться стало невозможно. Туда вызывали конную милицию.
Театр имени Ленинского комсомола один раз в неделю предоставлял свою сцену Театру им. К.С. Станиславского. В нём тогда играли Евгений Урбанский, красавец Владимир Коренев, только что снявшийся в роли Ихтиандра, Пётр Глебов, сыгравший Григория в фильме «Тихий Дон», и другие известные актёры и актрисы. Публика, особенно её женская часть, ходила в основном смотреть на этих актёров. Когда на сцене появлялся, например, Коренев, по залу пробегал вздох восхищения. Я тоже обмирала, встретив Урбанского или Коренева за кулисами. Смотрела все спектакли этого театра, шедшие на сцене Театра имени Ленинского комсомола, но они мне не запомнились. В то время в Москве гремел спектакль по пьесе чешского драматурга Павла Когоута «Такая любовь», поставленный в Студенческом театре МГУ Роланом Быковым. В основе сюжета драма преданной любви. Героиня накладывает на себя руки из-за несчастной любви. Во второй части пьесы, насколько я помню, над героем, бросившим любившую его девушку, которая не смогла жить без любви и покончила с собой, устраивают гипотетический суд. В качестве свидетелей вызывают разных персонажей, в той или иной степени причастных к случившейся трагедии. Все участники спектакля не были профессиональными актёрами. Героиню играла Ия Савина. В то время она, кажется, была аспиранткой МГУ. Её соперницу и антипода в отношении нравственного облика играла Алла Демидова. Спектакль на протяжении всего действия держал зрителя в напряжении. Героиня защищает своего обидчика, спасая от заслуженного наказания. Судьи недоумевают: «После всего?! Как можно?!» В ответ героиня выкрикивает главный аргумент: «Но я же люблю его!» Она произнесла эти слова так, что меня прошибла слеза. Безоговорочно верилось в искренность героини. Ия Савина была естественна и необыкновенно трогательна в этой роли. Всем известно, что после неё Савину пригласили в фильм «Дама с собачкой» на роль Анны Сергеевны, ставшей для неё триумфальной. Стала известной актрисой, кстати, и Алла Демидова. Думаю, обе они обязаны во многом этому спектаклю и таланту Ролана Быкова. Так вот, к чему я это пишу. Пьеса Когоута в то время широко шла по всей стране. В Москве её поставил Театр им. К.С. Станиславского. Я посмотрела и этот спектакль. По сравнению со спектаклем в Студенческом театре МГУ это было скучное зрелище. В противоположность мешковатому актёру, игравшему в Студенческом театре роль героя и своим видом ставившему под сомнение пылкую любовь к нему обеих ярких женщин, в Театре им. Станиславского эту роль исполнял статный, с мощным темпераментом Евгений Урбанский. Из-за такого героя можно было потерять голову! Но из всего спектакля осталась в памяти только его эффектная фигура в белоснежном свитере, стоящая на авансцене. Всё! Больше никого и ничего не помню! Как говорится, почувствуйте разницу. В режиссёрах!
Конечно, утверждение, что талант режиссёра определяет художественную и социальную значимость и популярность театра, далеко не оригинально. Ещё одной иллюстрацией этому служит история Театра имени Ленинского комсомола. Борис Толмазов сравнительно недолго пробыл его главным режиссёром. В 1963 году ему на смену пришёл Анатолий Эфрос. Судьба театра, а с ней и судьба студии Ершова круто изменились. Какое-то время мы продолжали быть театром-студией, а потом нам в этом звании отказали и закрыли перед нами двери театра, который стал одним из самых популярных в Москве. На спектакли стало невозможно попасть. Я посмотрела несколько спектаклей, поставленных Эфросом. Меня поразило, как по-новому ярко раскрылись и старые, и молодые актёры театра, которых я видела в прежних постановках. Спектакль «Сто четыре страницы про любовь» позднее я посмотрела, будучи в Ленинграде, в постановке Товстоногова. То была хорошо известная постановка этой пьесы. Но спектакль меня разочаровал. По сравнению со спектаклем Эфроса он показался мрачным и затянутым. Да и фильм под тем же названием с Татьяной Дорониной в главной роли тоже, на мой взгляд, не выдерживал сравнения. Ольгу Яковлеву, любимую актрису Эфроса, я впервые увидела как раз в спектакле «Сто четыре страницы про любовь». Она меня поразила голосом, интонациями, пластикой, всем тем, что создавало трогательный образ героини. Известно, что судьба режиссёра Эфроса драматична, если не сказать сильнее. Он недолго был режиссёром Театра имени Ленинского комсомола. Его перевели в Театр на Малой Бронной, но это другая и не наша история. А в судьбе студии Ершова последним пристанищем стал репетиционный зал Театра юного зрителя (ТЮЗ). В начале 1963 года студия распалась, но об этом позже.
Не менее драматичной оказалась и судьба всемогущего Колеватова. После Театра имени Ленинского комсомола он работал директором Малого театра, потом возглавлял Союзгосцирк. По слухам и статьям в прессе, был по советским меркам очень богатым человеком. Но права пословица: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Его обвинили во взяточничестве в крупных размерах. Дело наделало много шума. Возможно, будучи руководителем Союзгосцирка, он в какой-то мере был вовлечён в события вокруг Галины Брежневой и её цыгана с бриллиантами. Тогда шла борьба за власть в высших эшелонах, и тут все средства были хороши. Похоже, Колеватов попал под раздачу. Ему припаяли тринадцать лет лагерей! А его жена Пашкова, известная актриса Театра им Е. Вахтангова, покончила жизнь самоубийством. Освободился он раньше. Говорят, помогло ходатайство Юрия Никулина.
Но вернёмся к нашей студии. Она не просто расширяла мой кругозор, а можно сказать, образовывала меня. Признаюсь, несмотря на то что я много читала в школе, в студии я почувствовала себя малообразованным человеком. Вокруг меня были люди старше, больше знающие и более образованные. Что читать и смотреть, я узнавала в студии. И студийцы, и друзья студии, каждый из них привносил что-то своё. На наших сборищах обсуждались новинки литературы, кино, театра. Тогда все читали Ремарка, Бёлля, Хемингуэя, Солженицына, Дудинцева и др. Журнал «Иностранная литература» публиковал лучшие произведения современных зарубежных писателей. Мы читали Сэлинджера, Силлитоу, Апдайка, Стейнбека, Жоржи Амаду и многих, многих других. Смотрели итальянские фильмы, ставшие классикой неореализма. Бывало, что на дневные и вечерние сеансы невозможно было попасть. Кинотеатры устраивали ночные сеансы. Я, например, смотрела «Ночи Кабирии» на сеансе, который начинался в полночь и закончился в три часа ночи. Зимой шла пешком от площади Маяковского, где был кинотеатр «Москва», до своего дома на улице Павла Андреева. Пришла домой под утро. Шли замечательные американские фильмы, такие как «Всё о Еве» с Бет Дэвис, «Двенадцать рассерженных мужчин» с Генри Фонда в главной роли. Отечественные фильмы того времени становились общественным явлением. Фильмы «Коммунист», «Чистое небо», «Девять дней одного года», «Дама с собачкой» и многие другие, ставшие классикой советского кино, все смотрели и обсуждали. Это было золотое время советского кино! Мы ходили на концерты Сурена Кочаряна, который читал «Илиаду» и «Одиссею» Гомера. Вообще, чтецы в то время пользовались большой популярностью, особенно Дмитрий Журавлёв, Эммануил Каминка, читавшие классическую и современную поэзию и прозу. Это было время, когда поэты собирали стадионы. У памятников Маяковскому и Пушкину вечерами собиралась толпы, чтобы послушать стихи самодеятельных и профессиональных поэтов. Проходя мимо, я иногда останавливалась послушать стихи. Мне казалось, что среди читающих было немало просто графоманов. Народ слушал, обсуждал.
Нам с Вероникой каким-то чудом удалось проникнуть на вечер Евгения Евтушенко в Зал им. П.И. Чайковского, который был набит битком. Мы с ней сидели на ступеньках. И два отделения только стихи. Зал встречал их с восторгом, как и самого автора. В зале была не только молодёжь, среди публики я увидела Аркадия Райкина. Это было время, когда билеты в консерваторию спрашивали уже на Моховой, т. е. за полкилометра до входа. Билеты в театр по сравнению с нынешними ценами стоили сущие гроши. Самый дорогой билет стоил 3 рубля или 3 рубля 50 копеек. Позволить себе такое мог и студент, и пенсионер. Народ валом валил в театры, в некоторые из них попасть было трудно, а в «Современник» – невероятно трудно. Люди ночами стояли за билетами. Мы с Вероникой на спектакль «Голый король» проникли летом во время антракта. Курящие зрители вышли покурить на улицу. В конце антракта мы затесались в толпу возвращающихся в зал курильщиков. Про то, какой это был фантастический спектакль, говорить излишне – он стал легендой.
Надо сказать, что слухи об интересных театральных событиях распространялись по Москве с невероятной быстротой. Спектакль «Добрый человек из Сезуана» я впервые посмотрела, когда он шёл на сцене Театра им. Е. Вахтангова. Это был дипломный спектакль студентов курса Ю. Любимова. Уже тогда вся Москва гудела о том, что его надо смотреть как новое явление в театральной жизни. Они ещё не были Театром на Таганке. Позднее я ещё дважды его смотрела. Особенно поразила Зинаида Славина, игравшая главную роль. Мне казалось, что это большая трагическая актриса, но она таковой не стала. Не знаю почему. Не помню, каким образом я попала на генеральный прогон с публикой спектакля Театра на Таганке «Павшие и живые». Было лето, и спектакль играли на сцене Театра им. Моссовета, зал которого значительно больше, чем зал Театра на Таганке. Театр был до отказа набит публикой. Весь спектакль – стихи, письма, песни военных лет. Публика слушала, затаив дыхание. В финале спектакля на сцене вспыхивал Вечный огонь. У меня слёзы текли ручьём. От них мокрой была даже сумочка, лежавшая на коленях!
Я не припомню ни одного спектакля за последние двадцать лет, которые были бы близки по эмоциональному воздействию к первым спектаклям Театра на Таганке. Было много спектаклей, разных по художественной эстетике. Театр им. Е. Вахтангова, Театр сатиры, Театр им. В. Маяковского и другие имели своё лицо, но общим было сильное эмоциональное воздействие на зрителя многих спектаклей.
Конечно, не все спектакли были шедеврами. Когда моя школьная подружка, Эля, поступила в ГИТИС, то поначалу мы с ней поддерживали отношения, изредка встречаясь. В одну из встреч пошли в Театр им. Е. Вахтангова посмотреть спектакль «Стряпуха», который пользовался популярностью у зрителей. Опплевались! За год до этого мы, как я уже писала, школьным трудовым лагерем работали в колхозе на Кубани. Худо ли, бедно ли, но как-то соприкасались с работой и жизнью кубанской станицы. То, что в своей пьесе наворотил драматург Сафронов, нам показалось несусветным враньём, не имеющим никакого отношения к реальной жизни. (Позднее я узнала, что спектакли такого рода ставились театрами как плата за возможность ставить социально острые спектакли.) Начался спектакль, идёт уже минут десять или больше, и вдруг зрители, непонятно почему, начинают аплодировать, в зале зажигается свет. Оказывается, в директорской ложе появился Н.С. Хрущёв! Все встают и бурно аплодируют. Актёры, потупив очи долу, пережидают на сцене. За них неловко. Наконец удовлетворённый приёмом Хрущев даёт знак успокоиться, аплодисменты стихают, свет в зале гаснет, действие возобновляется. Мы с Элькой внутренне (конечно, внутренне, а как иначе?) возмущаемся. В следующий раз, когда я увидела Хрущёва, воодушевления у публики от встречи с ним не наблюдалось. Он уже был смещён с поста генерального секретаря за волюнтаризм и вёл жизнь пенсионера. В Москву приехал какой-то зарубежный театр. Не помню какой. То ли «Комеди Франсез», то ли другой, не важно. Гастроли проходили в филиале МХАТа. Вокруг толпились жаждущие лишнего билетика. Среди них и я. Вдруг подкатила чёрная «Волга». Из неё выгрузились Хрущёв и сопровождающее лицо. Быстро пошли к входу. По толпе пронёсся шелест: «Хрущёв, Хрущёв!» Аплодисментов не было. Более того, говорили, что в тот его визит кто-то из публики ему нахамил. Видимо, не избежал искушения пнуть мёртвого льва. Хотя какой Хрущев был лев. О нем ходили многочисленные анекдоты. После разоблачения Хрущёвым культа личности Сталина был такой анекдот:
– Можно ли теперь говорить слово «сталь»?
– Можно. Но лучше говорить «хрусталь»!
Другой анекдот по поводу документального фильма о нём:
– За что Никита Сергеевич получил третью звезду Героя Советского Союза?
– За исполнение главной роли в фильме «Никита Сергеевич Хрущёв»!
Анекдотов было множество. Народ живо откликался на его немыслимые начинания в народном хозяйстве. Известно: короля играет свита. Она создавала ему дутую славу, а потом и скинула его с пьедестала. Это всё известно и многократно описано, и, как все, более или менее долго живущие могли убедиться, бесконечно повторяемо. Главное, ничему не учит очередного избранника!
Ну это я отвлеклась от разговора о театре. К слову, о МХАТе. Легендарный МХАТ! Пошла смотреть спектакль «Вишнёвый сад». Раневская – Алла Константиновна Тарасова. О ней было столько сказано и написано! Спектакль оказался невероятной тоской зелёной. По сцене ходила полная пожилая женщина, совершенно ненатурально восклицая: «О, мой старый шкаф!» и прочее. На редкость скучный спектакль и полное разочарование от игры Тарасовой. И там же смотрела спектакли «Мария Стюарт», «Милый лжец», в которых блистала Ангелина Степанова.
Возвращаясь к спектаклям той поры, повторяю: не все спектакли были шедеврами, но были спектакли, и немало, после которых зритель выходил потрясённый! Сейчас посещение театра часто оставляет чувство раздражения. Режиссёры демонстрируют своё творческое кредо, кромсая классику и изображая непристойности. Вместо нового прочтения пьесы откровенное выпендривание! Актёры не умеют говорить на сцене. Бормочут что-то нечленораздельное себе под нос. Услышать невозможно, несмотря на приклеенные к щекам микрофоны, или орут, как потерпевшие, имитируя бурные эмоции. Что орут, непонятно. При этом демонстрируют чудеса акробатики: прыгают через столы, кувыркаются, ходят чуть ли не по потолку. Но ведь это же не цирк, а театр! Здесь главное – слово! Тут уж сама себе позавидуешь, что видела настоящие спектакли, заставлявшие сопереживать героям и целиком захватывавшие зрителя.