Вскоре после этих событий те, кто ушёл от Ершова, оказались в клубе МГУ на Ленинских горах. Не помню точно, каким путём. Работать туда режиссёром на последнем курса института культуры пришла Люда Дмитрова, ставшая Никифоровой, а фактическим руководителем вновь организованной студии стал Никита. Было решено организовать Интернациональный студенческий театр (ИСТ), в отличие от студенческого театра, существовавшего в старом здании МГУ на Моховой. Объявили набор. Пришли интересные, образованные и способные ребята и девочки – студенты разных факультетов МГУ. Среди ребят выделялись Валентин Криндач, Слава Буевич, Володя Рокитянский, Гера Ниц, который учился одновременно на двух факультетах МГУ. Виктора Шахсуварова все звали Князем из-за его вроде бы княжеского происхождения из курдов. Курдский князь московского разлива. Со всеми ребятами он был только на «вы». Среди девочек наиболее заметны были Маша Пятина, Люда Кастомахина, Наташа Крако-польская. Пришли иностранцы, учившиеся в МГУ. Среди них были два словака, две немки, африканцы. Вот такой специфический коллектив организовался. Естественно, что коллектив, в котором были иностранцы, не остался без внимания соответствующих органов.
Как-то в студию пришла норвежка. Довольно блёклая дама в возрасте, владевшая в Норвегии магазином одежды. Сама была одета весьма скромно. После смерти мужа, чтобы не впасть депрессию, решила найти себе новое занятие. Чему конкретно она училась, приезжая в СССР в рамках культурного обмена, я не помню. Видимо, что-то связанное с театром. Она учила русский язык и немного говорила на нём. Дружелюбная тётка с трудно выговариваемым норвежским именем, в переводе означавшим Вера. Мы звали её фру Вера. Она привозила из Норвегии мешок игрушечных троллей – смешных курносых и лупоглазых созданий с косматыми рыжими волосами, и всех ими одаривала. В одну из суббот мы, как обычно, сидели у Адолевны. Была и фру Вера. Пили чай, разговаривали, шутили. Фру Вера, наивная душа, видимо, решила, что мы обязательно должны жарко спорить о жизни, о политике. Бывало, конечно, и спорили, но в тот вечер спорить было как-то не о чем.
А она настаивала: «Ну почему вы не спорите? Спорьте!» Стояла весна, окно в комнате было распахнуто. Я сидела у окна, отодвинула штору, выглянула. Напротив окна стоял ничем не примечательный мужчина средних лет, в костюме и шляпе, и сосредоточено рассматривал цветущее дерево под окном комнаты. Я сказала: «Спорьте, спорьте, тут ещё один внимательный слушатель есть!» Через несколько минут выглянула снова, мужчины не было. Так что то ли фру Веру, то ли нас пасли.
Никыч каждую неделю обязательно ходил в баню париться, как он говорил, для здоровья. А душ – только для гигиены. В парилке с ним свёл знакомство молодой парень. Никыч привёл его к Адолевне. Симпатичный парень, как он сказал, токарь. На работягу он явно был не похож. Довольно долго каждую субботу, не пропуская ни одной, он приходил к Адолевне, сидел, молчал, слушал, мило улыбался. О себе ничего не рассказывал, а мы не расспрашивали и ничего о нём не знали: где работает и живёт, какая у него семья. Уходил с последним гостем. На один из моих дней рождения, который отмечали у Адолевны, подарил мне набор пластинок с оперными ариями. Кто-то из наших ребят однажды встретил его среди белого дня на Новом Арбате у Дома книги в компании таких же, как он, «токарей». Спросил: «А чего ты не на работе?» Тот, имея вид человека, застигнутого врасплох, что-то неуклюже стал объяснять. После этого у Адолевны он не бывал. Исчез, как в воду канул. Рассудив, мы решили, что он был «засланным казачком».
В Интернациональном студенческом театре был поставлен спектакль «Белая болезнь» по пьесе Карела Чапека. Из прежних студийцев в нём были заняты Юра Володин, Никыч, Вероника и я. В пьесе людей поражает тяжёлая неизвестная неизлечимая инфекционная болезнь, первыми признаками которой являются белые пятна на коже. Заболевших людей изолируют в специальные лагеря, разлучая семьи. В конце концов заболевает сам правитель страны, издавший этот указ. На мой взгляд, эта пьеса пророческая. В ней предсказана ситуация со СПИДом, когда общество чурается больных, а заболевших детей изолирует.
По-видимому, для оправдания названия «Интернациональный» был поставлен следующий спектакль по американскому киносценарию – «Скованные одной цепью». По нему сделан замечательный американский фильм. Из тюрьмы бегут двое заключенных – белый и чёрный, скованные общими наручниками. Они ненавидят друг друга, но по ходу действия вынуждены помогать друг другу и в конце становятся друзьями. Их обоих поймали. Один из них мог бы спастись (от общих наручников они уже освободились), но видя, что другу не спастись, тоже сдаётся полиции. Спектакль был слабый из-за главных исполнителей, на которых ложилась основная сюжетная нагрузка. Чёрного играл красивый африканец из Камеруна, не очень хорошо говоривший по-русски. Игравший белого, в жизни симпатичный парень с хорошей фигурой, бывший гимнаст, но невыразительный и деревянный на сцене. Всё это в целом и определило слабость спектакля.
Надо сказать, что атмосфера в этом театре отличалась от той, что была в студии Ершова. Она была более свободной, но того ощущения семьи, какое у меня было в прежней студии, здесь не было. Ребята – студенты МГУ были умными, более раскованными и ироничными. Отношение к системе Ершова, которая в нас, старых студийцах, вошла в кровь и плоть, у них было критическое. Некоторые находили упражнения бессмысленными, противоестественными и вредными, препятствующими творчеству. А вместе всех держал взаимный интерес. Случались романы и даже свадьбы. Дом Евгении Адольфовны стал притягательным очагом и для новых студийцев. Она всех их привечала у себя дома, кормила и поила чаем. Некоторые из них наведывались к ней ещё долгие годы. Гостеприимство Адолевны, к которому мы привыкли, особенно поражало двух немок из ГДР. Они были уже не студенческого возраста. Кажется, учились в аспирантуре. Хорошо говорили по-русски. Особенно прониклась симпатией к Адолевне и всему коллективу одна из них – Марго. После окончания учёбы она переписывалась с некоторыми студийцами, а бывая в Москве, приходила к Адолевне.
Брат Адолевны, Николай Адольфович, профессор, преподавал на географическом факультете МГУ. Его жена, дочь и сын – двойняшки тоже были географами. Летом они бывали в экспедициях, их дача в Новом Иерусалиме при этом часто пустовала. А дача была замечательная! Половина большого участка – сосновый бор, а другая половина – большой яблоневый сад. Между ними уютный старый дом, пропахший яблоками. В одной из комнат в углу небольшой камин. У хозяина большая и невероятно умная овчарка по кличке Тарпан. Простой до аскетизма дом и такой тёплый по атмосфере! Адолевна иногда проводила там лето. Большой компанией мы ездили на эту дачу собирать яблоки или просто развеяться и уезжали, нагруженные чудными, необыкновенно вкусными яблоками.
Органы не случайно проявляли интерес к нам. Князь, например, был откровенным диссидентом, распространял диссидентскую литературу, подписывал протестные письма в защиту политических заключённых. В то время отпечатанные на пишущей машинке по рукам ходили романы Солженицына. Их давали читать проверенным людям на короткое время. «Раковый корпус» мы читали вслух в течение нескольких ночей, собираясь вшестером у Вероники. Одновременно шелушили креветки и пили пиво. Диссиденствующий Володя Рокитянский – один из участников ИСТа – провёл год за решёткой. Официально – за неоднократное мелкое хулиганство. На самом деле за то, что, будучи под градусом, в общественном транспорте поносил советскую власть. Говорил, что этот год пошёл ему на пользу: познакомился с интересными людьми и выучил немецкий язык.
Князь после окончания МГУ устроился в какой-то институт. Он продолжал подписывать протестные письма, создавая неприятности для начальства, и в конце концов был уволен. Женился на еврейке, у них родилась дочь, и вскоре они уехали в Америку. Тем самым Князь подтвердил бытовавшую в те времена поговорку: «Жена – не роскошь, а средство передвижения». Ведь из страны выпускали только евреев. В США он хорошо устроился по своей специальности программиста, чему, кроме хорошего образования и мозгов, несомненно, помогло диссидентское прошлое. Стал состоятельным человеком. У них родилось ещё две дочери. Потом они с женой развелись, при этом жена ободрала его как липку. Последние сведения о нём сообщали: Князь бросил математику и развозит пиццу.
Слава Буевич, профессор, многие годы преподавал в МГУ на мехмате. Валентин Криндач, окончивший физфак МГУ, занимался психотерапией: организовал какие-то курсы по самопознанию. Их уже нет. Володя Рокитянский работал в Институте природного и культурного наследия. Сохранял его. Сейчас занимается издательской и просветительской деятельностью.
Люда Кастомахина окончила филфак МГУ. На мой взгляд, она была самой неординарной, разносторонне одарённой личностью из всех, кто был в ИСТе. Про таких говорят: «Боженька поцеловал!» Её он поцеловал многократно, одарив и литературно, и музыкально. Георгий Товстоногов брал её на свои режиссёрские курсы. Надо было переезжать в Ленинград, но мама не согласилась. Предложение Товстоногова осталось фактом биографии. Умная, бескомпромиссная, независимая, острая на язык, которым она запросто могла разметать друзей, что с успехом и делала. Одно время я жила неподалеку от неё, бывала у неё дома. Мы много времени проводили вместе. Люда остро реагировала на всё происходящее, на окружающих, как человек без кожи. Я за день общения с ней от этого уставала. При таких качествах, как мне кажется, женщина обречена на одиночество. Замуж Люда не вышла, хотя и внешне была яркой: высокая, статная, красивая. По-моему мнению, свой интеллектуальный и творческий потенциал она и вполовину не реализовала. Боженька недодал Люде самодисциплины. Она всегда делала только то, что ей казалось интересным, а не то, что требовала ситуация. Скажем, читать книжку вместо того, чтобы готовиться к сдаче зачёта или экзамена во время сессии в университете. Брала академические отпуска и семь лет училась в МГУ. После окончания МГУ пробовала себя на разных поприщах, одно время занималась социологией, с которой роман тоже не сложился. В итоге стала прекрасным преподавателем английского языка, что, конечно, тоже неплохо. Люда была совершенно лишена меркантильности и желания отстаивать свои финансовые интересы, чем не преминули воспользоваться дамы из администрации курсов иностранных языков, где она преподавала. Годами они беззастенчиво её обирали, платя мизерную зарплату. На пенсии, и, как у многих в таком возрасте, у неё были большие проблемы со здоровьем. В её ситуации пресловутый стакан воды, который некому подать больному человеку, обрёл вполне осязаемые очертания. По тому, что её телефоны перестали отвечать в разгар эпидемии ковида, могу предположить, что её уже нет.
Никита Никифоров, работая в Большом театре, одновременно поставил оперные спектакли в Новосибирске и Одессе. За один из спектаклей получил Государственную премию. А потом пришла беда – у него обнаружилась опухоль головного мозга. В возрасте сорока четырёх лет его не стало. Так что кого-то уже нет на этой земле, а следы многих затерялись во времени и пространстве.
ИСТ просуществовал четыре года – с 1964 до 1968 года. После него остались человеческие связи между бывшими участниками, не такие, правда, крепкие и длительные, как между бывшими студийцами студии Ершова.