Студия студией, но жила-то я не на облаке, а на земле. Всё время, пока я училась в училище, а это два с половиной года, я жила у Матрёны, особенно ей не досаждая. Уходила рано, приходила поздно. В темноте раздевшись, как мышка, пробиралась к своей раскладушке и неизменно слышала грозный окрик Матрёны с кровати:
– Лия, не фулюгань!
– Тётя Мотя, я же не хулиганю?!
– Нет фулюганишь!!!
Спорить было бесполезно. Вставала я рано. Как правило, в 7 утра надо было уже выбегать из дома, чтобы успеть на занятия. Приходила не раньше одиннадцати часов вечера после занятий в студии, а часто и позже. Накануне выпуска спектакля часто задерживались до полуночи и часу ночи. Пока до дома доберёшься, чаю попьёшь, душ примешь, ванну после себя помоешь (тут Акилина блюла!), до раскладушки добиралась не раньше двенадцати или часу ночи, а то и позже. Я хронически не высыпалась, и так хотелось проспать! Когда звонил будильник, я его приглушала и продолжала спать с твёрдым намерением первую пару занятий проспать. Да гори она синим пламенем, эта учёба! Не тут-то было! Со своей койки подавала голос Мотя:
– Лия, вставай!
Я натягивала одеяло на голову.
– Лия, вставай!
Я продолжала лежать, сил не было встать. Тогда Мотя включала на полную громкость радио, висевшее у неё над кроватью. Тут уж не поспишь! Проклиная всё на свете, я вскакивала, быстро-быстро собиралась и, часто не завтракая, неслась в училище. В метро на переходе покупала два горячих слоёных пирожка с мясом по 15 копеек (очень, кстати, вкусных) и по дороге их съедала. Особых запасов еды у меня не бывало, т. к. в те времена холодильник был предметом роскоши, и, помнится, не у всех в квартире он был, а у Матрёны не было. Если я покупала колбасу, то грамм сто, не больше, чтобы два раза чаю попить с бутербродом. В магазинах при покупке колбасы и сыра продавщицы всегда спрашивали покупателей: «Кусочком или нарезать?» В начале 60-х годов батонами колбасу никто не покупал – испортится. В хорошие времена у меня в запасах была пачка какао, банка сгущёнки, хлеб и масло. Готовить я ничего не готовила – времени не было. Обедала где-нибудь в столовой по пути домой или в студию. К занятиям в училище готовилась где придётся: в транспорте, перед занятиями в студии, за кулисами во время спектакля. В летнюю сессию схватила тройку, а с ней мне как лицу обеспеченному (у отца была приличная зарплата) стипендия не полагалась, и на год, до следующей сессии, я была её лишена. Мне было стыдно признаться родителям в том, что получила тройку, и они продолжали высылать мне прежнюю сумму – 45 руб. Из неё пришлось платить за квартиру, а на оставшиеся 30 рублей жить. На рубль в день вполне можно было прожить в те времена, но ведь хотелось иногда и в кино сходить. Семь рублей уходило на транспорт. Средства гигиены тоже надо было покупать. А чулки? Этот налог на женщин! Капроновые чулки пускали стрелки при малейшей затяжке. Самые дешёвые стоили полтора рубля, но это было просто стекло, их носить было невозможно. Нормальные чулки стоили три рубля, а самые лучшие, так называемая паутинка, стоила пять рублей. «Паутинку» я не покупала – жалко было денег. Чуть зацепят чем-нибудь в троллейбусе, и привет – пяти рублей как не бывало. Короче говоря, пришлось затянуть поясок. Похудела на пять килограммов. Буквально считала каждую копейку. С трудом дотягивала до очередного денежного перевода от родителей. Однажды голодная вечером бежала домой. Зашла в магазин. Денег в обрез. Купила банку килек пряного посола и половинку буханки чёрного хлеба, рассудив, что этого хватит на ужин и на завтрак. Но была такая голодная, что смолотила все кильки в один присест. Утром проснулась с ощущением, что язык шершавый, как наждачная бумага, во рту не помещается. Несколько дней вкус пищи вообще не ощущала.
Иногда кто-нибудь из студийцев приглашал в гости, Вероника например. Но я стеснялась её мамы – полной высокой дамы с пенсне на носу и надменным, как мне казалось, отношением к окружающим. Она занималась вирусными болезнями растений и, будучи кандидатом биологических наук, находила все занятия Вероники (студию, вязание) пустой тратой времени. В то время вошли в моду свитера крупной ручной вязки. Вероника освоила вязание и вязала себе прекрасные свитера. Как-то я была у неё в гостях, и её мама свой обличительный пафос излила на меня: «Как можно так бездарно проводить время! Вязать!» Вероника, стиснув зубы, молча, быстро-быстро вязала. Отношения между ними были сложными. Маме хотелось видеть дочь кандидатом наук.
– Вот, – говорила она, потрясая диссертацией, которую рецензировала, – написана назывными предложениями! Неужели ты неспособна написать хоть такую диссертацию?!
Вероника, конечно, была способна это сделать, но ей нравилась живая преподавательская работа, и менять её она не собиралась.
Моей спасительницей была Адолевна: когда у неё занимались по средам или собирались по субботам, всегда поила чаем со своим печеньем и вареньем. Если репетиция была дома у Ершова, его жена, Александра Михайловна, тоже после окончания репетиции звала к столу. Так что год я как-то прокантовалась. Следующую сессию сдала без троек, стала получать стипендию 18 рублей и поняла, как это много.
Родителям писала, что у меня всё замечательно. Честно говоря, я и сама так считала и стеснённую финансовую ситуацию в драматическом свете не рассматривала. По моим наблюдениям, Матрёна тоже не шиковала на свою копеечную пенсию и доход от сдачи угла. Летом 1961 года родители проездом на юг день провели в Москве. Приехали к тёте Моте, посмотрели, как я живу, и, в общем, остались довольны моими бытовыми условиями. Мама сделала мне замечание, увидев постельное бельё тёти Моти:
– Как ты можешь терпеть такое бельё у тёти Моти?! На него смотреть невозможно, не то что спать рядом в одной комнате! Постирай!
Цвет белья, мягко говоря, оставлял желать лучшего из-за редкой сменяемости, трофических язв на ногах Матрёны и мази Вишневского, которой она их обильно смазывала. В следующее воскресенье я, преодолевая брезгливость, сгребла её бельё и замочила в корыте. Запах пошёл такой, что меня едва не стошнило. Вылила в корыто флакон одеколона. Не помогло. Стирала, зажав нос. Соседи, увидев мои муки, сказали:
– Ты что, с ума сошла?! Ещё бельё этой полоумной стирать!
Больше я такого подвига не повторяла. В целом жизнь у тёти Моти меня вполне устраивала. Улица Павла Андреева была в те годы тихой улочкой, на ней находился Дом офицеров, а дальше за высоким каменным забором были казармы, в которых размещались солдаты. Прямо напротив 2-го Павловского переулка, на углу которого стоял дом, где я снимала угол, был КПП с дежурными. Около него с утра до вечера крутились девицы. Однажды этот КПП спас мне жизнь. Было лето, тепло, время позднее – двенадцатый час ночи. Я возвращалась с занятий в студии. На Большой Серпуховской улице у поворота на улицу Павла Андреева ко мне подошли двое мужчин. Один – молодой высокий здоровый парень, другой – постарше, лет сорока. Оба в грязной мятой одежде, по виду явные уголовники. Спросили:
– Девушка, как пройти к Даниловскому рынку?
Это в двенадцатом-то часу ночи им рынок понадобился! Я показала и перешла на другую сторону улицы. Они – за мной, догнали, остановили рядом со сквером, что был вокруг памятника Владимиру Ильичу. Старший, глядя на меня в упор свинцовым взглядом, сквозь зубы процедил:
– Пошли за ёлочки! Пикнешь – руку подниму, и глаз не будет!
По его глазам поняла, что оттуда я живой не выйду. Народ на улице был, но страшно было позвать на помощь. Быстро огляделась и увидела идущего навстречу милиционера с двумя девицами. Не слова не говоря, быстро пошла им навстречу. Мои преследователи шли рядом и следили, что я буду делать. Старший держался вплотную ко мне. Когда до милиционера осталось несколько шагов, я громко сказала:
– Отстаньте от меня!
Милиционер внимательно посмотрел в нашу сторону, а мои преследователи сделали вид, что отстают, – на секунду приостановились, повернулись вполоборота. Этого было достаточно. Не зря в студии были упражнения на внимание! Я рванулась и понеслась по проезжей части со всей скоростью, на какую только была способна. Стометровку так не бегала! Мои преследователи бежали по противоположному тротуару, прячась за липами. Я летела в сторону военной проходной. Преследователи это поняли и бежали, пытаясь перерезать мне путь. Я их обогнала. Подлетела к проходной. У её входа стояли дежурный молодой офицер и солдаты. Курили. Я взмолилась:
– Кто-нибудь проводите меня через улицу! Только до угла! За мной гонятся вон те двое!
Мои преследователи остановились в двадцати метрах от проходной и, прячась за липой, выжидали. Я жила в первом подъезде, сразу за углом. Квартира была на втором этаже. Бегом от угла до квартиры – одна минута. Офицер зачем-то снял фуражку, отдал её солдату и довёл меня до подъезда. Я была спасена!
После этого случая я запаслась пятнадцатисантиметровым гвоздём. Носила его в сумке или в кармане для самообороны на случай нападения. Вот наивная! Случись что, меня этим гвоздем и пригвоздили бы! Но гвоздь придавал уверенности. Иногда меня провожал кто-нибудь из влюблённых в меня студийцев, чаще всего Боб. Но для меня это было не совсем удобно – я попадала в некоторую зависимость от него, чего мне не хотелось. А кроме того, ребята, в том числе и Боб, жили от меня очень далеко. Проводив меня, они ночью ехали на другой конец Москвы, добираясь до дома далеко-далеко за полночь и страдая от недосыпа ещё больше, чем я. Не хотелось принимать от них таких жертв. Когда возвращалась уж очень поздно и общественный транспорт уже не ходил, а такое тоже бывало, приходилось при наличии финансов ловить такси. Тогда оно стоило недорого – от Малой Бронной до улицы Павла Андреева около двух рублей. Кажется, километр проезда стоил десять копеек плюс десять копеек при включении счётчика. Случалось, мне везло. Однажды в конце лета провожала Галину Николаевну Зыкову с ребятами. Они возвращались в Полярный из трудового лагеря и были проездом в Москве. Поезд отходил в час ночи. Проводив их, на метро я уже не успела. Денег на такси не было. Пошла пешком от площади трёх вокзалов, понимая, что приду домой под утро. Шла-шла и вдруг увидела армейский газик. По какому-то наитию проголосовала, газик остановился. За рулём был молодой офицер. Сказала, куда мне надо, что денег нет, и попросила, если ему по пути, хоть немного меня подвезти. Не знаю, куда он ехал, – всю дорогу он угрюмо молчал, но довёз меня до самого дома. Так что Советская армия выручила меня в крайних ситуациях, я это помню всю жизнь и всю жизнь ей благодарна!