Девочка с Севера полностью

Без отрыва от научного процесса я вышла замуж, обретя мужа в онкоцентре. Вот как это произошло. Во время обеденного перерыва я стояла в очереди в буфет. Напротив меня за столиком в компании коллег обедал молодой человек. Раньше я его встречала в коридорах онкоцентра, но не обращала внимания. Очередь застопорилась, я задержалась напротив молодого человека и волей-неволей к нему присмотрелась. Светлый шатен с залысинами, правильные черты лица. Фигура спортивная: широкоплечий, высокий, худощавый. Внешность обычная, ничего выдающегося. Желания познакомиться и тем более далеко идущих намерений в отношении него не возникло. Странно, но после этого, встречая его, стала на него посматривать. Он тоже внимательно смотрел на меня. Встреча в буфете случилась осенью. Три месяца с нарастающим интересом мы переглядывались при встречах. Что называется, играли в гляделки. Я узнала, в какой лаборатории он работает. Зовут Валерий Солёнов. К соседке Лине захаживала подружка, работавшая в той же лаборатории лаборанткой. Я спросила её о нём.

– Ой, в его сторону даже смотреть не стоит! Хороший парень, но разведён, жена оставила ему пятилетнюю дочку, которую он воспитывает, – ответила она.

Такая характеристика меня скорее обрадовала, чем огорчила. Во-первых, не женат. Во-вторых, то, что после развода ребёнок остался с ним, говорило о его порядочности. Надо было познакомиться с ним поближе, но с прилипшим ко мне Аспирантом это сделать было невозможно. И я пошла на хитрость. Попросила у Аспиранта отдых от него на месяц:

– Дай мне спокойно разобраться в себе.

Думаю, он сам притомился изображать любовь и согласился. Я вздохнула свободно, и вскоре мы с Валерой познакомились. Когда Аспирант увидел нас вместе, понял, что его карта окончательно бита, и больше рядом со мной не возникал. Мы с Валерой стали встречаться.

История его первого брака была такова. Он женился, учась на пятом курсе мединститута, на красивой девушке Гале, только что окончившей школу, и на четыре года его младше. К окончанию института у него была полугодовалая дочь. Его распределили в Хабаровский край в село Анучино, куда он с семьёй и отбыл. Три года работал там районным педиатром, так как по образованию он был педиатр. В сельской больнице приходилось быть и терапевтом, и даже гинекологом, выполнять несложные операции. Тамошние места очень ему нравились. Ходил на охоту, пропадая в тайге с собакой по нескольку дней. Развёл огород и выращивал помидоры необыкновенной величины и вкусноты, другие овощи. Там, на юге Хабаровского края, даже арбузы вызревают. Валера остался бы там на всю жизнь, но жене, как оказалось, не подходил местный климат. У неё началось что-то типа аллергии, появились отёки. После трёх лет жизни в Анучино семья вернулась в Москву. Благодаря отцу Валеры, который был членом партийной комиссии в райкоме, не без труда удалось восстановить московскую прописку. В те времена москвичей, уезжавших после окончания институтов работать по распределению в провинцию, лишали московской прописки. Московским учреждениям, даже в случае крайней нужды, запрещалось принимать на работу специалистов, не поехавших по распределению. Поэтому многие москвичи шли на хитрости разного рода, чтобы сохранить прописку. Если бы этого идиотского постановления не было, то люди бы уезжали по распределению, а отработав положенный срок, возвращались или нет в Москву, уже исходя из желания и обстоятельств.

Вернувшись, Валера несколько месяцев работал педиатром в соседней медсанчасти закрытого учреждения, но ему хотелось заниматься наукой. Пришёл в отдел кадров онкоцентра. Начальник Лука Трофимович – бывший кагэбэшник – сказал не моргнув глазом что вакантных мест нет. В онкоцентре фотографом работал школьный друг Валеры – Миша Силаев. Он привёл Валеру к заведующему лабораторией, занимающейся изучением противоопухолевых препаратов. Оказалось, тому нужны кадры и есть вакантная ставка. Он пошёл в отдел кадров вместе с Валерой, и тот же начальник без возражений принял его на должность старшего лаборанта. Валера сразу стал работать над кандидатской диссертацией и, будучи очень организованным человеком, за три года сделал её.

С женой они развелись через год после возвращения в Москву, в 1969 году. Валера попросил дочку оставить ему. Жена на суде отказалась, но после суда попросила Валеру разрешения оставить ребёнка на несколько месяцев у него, мотивируя тем, что по месту её жительства нет детского сада. Оставила навсегда, за последующие восемь лет навестив один раз. Как позднее выяснилось, она тайком от Валеры выписала дочку и прописала на своей жилплощади в доме, предназначенном на слом. И получила на неё жилплощадь в новом доме.

Мы стали встречаться с Валерой в феврале 1970 года. Месяца через два он познакомил меня с родителями и дочкой Леной – красивой светловолосой девочкой, очень живой. Наши отношения к лету окончательно определились. Отдыхать мы решили вместе и поехали к сестре деда, моей двоюродной бабушке, Анне Аполлинарьевне в село Воскресенское под Вологду. У неё в это же время отдыхала мамина сестра – Поля. Семья тёти Анны (она, дочь Катя, Катины муж и сын) занимала половину бывшего кулацкого дома. В другой половине на первом этаже был крохотный клуб, в котором иногда даже кино по частям крутили, а на втором этаже располагались библиотека и почта. Мы с Валерой исходили окрестные леса, собирая грибы и ягоды. Купались в речке Великой, на берегу которой стоит село Воскресенское. В километре от Воскресенского течёт река Лежа, в которую впадает Великая. Ходили купаться на Лежу, которая шире и глубже Великой. Вода в обеих речках чистая, прозрачная. В Леже каждый год кто-нибудь тонул. Местные в таких случаях философски констатировали: «Лежа своё взяла». Я с удовольствием плавала в Леже, а Валера ни в какую не поддавался на мои уговоры:

– Хочешь, чтобы Лежа своё взяла?

В тот отпуск мы много читали. В маленькой, уютной сельской библиотеке была классика и современная отечественная и иностранная литература. Выписывались свежие журналы, «Роман-газета», где публиковались новинки литературы. Я с удивлением обнаружила в библиотеке только что вышедшую интересную книгу канадского биолога Фарли Моуэта «Не кричи: “Волки!”». Автор с юмором описывал, как изучал жизнь северных волков. Её стоит прочесть. Думаю, с годами книга не утратила занимательности и обаяния.

Август выдался тёплым, почти без дождей. Отдыхали прекрасно. Моим родственникам Валера понравился, а он был в восторге от тех мест. Мне нравилось, что Валера любит лес, просто одержим желанием исследовать незнакомые места. Однажды пошли по неизвестной лесной дороге, вышли на деревню Полушкино. Она стоит выше по течению реки Великой в четырёх километрах от села Воскресенского. Валера мечтательно проговорил: «Вот бы здесь дом купить!» Мы и подумать тогда не могли, что Полушкино станет нашим вторым домом на всю жизнь.

По возвращении в Москву подали заявление в загс. Свадьбу сыграли в сентябре. Свидетелями на ней были Валя и Володя Потуловы – мои студийные друзья. Приехали мама и тётя Поля. Радости по поводу моего замужества мама не испытывала, хотя до того мне все мозги выела, в каждом письме интересуясь, когда же я замуж соберусь. В свои сорок восемь лет ныла, что ей, видно, внучат уж и не кача-а-ать… Чувствовалось мамино внутреннее сопротивление этому браку. К Валере она отнеслась настороженно, недоумевала, зачем я за него замуж выхожу. Он перед ней не заискивал, не старался расположить к себе. На протяжении всей моей семейной жизни зять и тёща тёплого чувства друг к другу не испытывали, сохраняя корректные, но натянутые отношения. Хорошо, что жили порознь.

Став взрослыми, мои сыновья иногда меня спрашивали, как случилось, что мы поженились: «Вы с папой такие разные». Валера был интровертом, а я, скорее всего, – экстраверт. Многое из того, что я прочла, он не читал. Сразил меня тем, что не читал даже «Войну и мир». С кем связалась! Театр не любил, компании тоже.

Я вышла замуж за человека с ребёнком вовсе не от безысходности. Были и другие претенденты на мою руку и сердце. Моя жилищная проблема разрешилась бы и без него: строилась собственная квартира. Никаких меркантильных соображений быть не могло: у Валеры, как и у меня, была мизерная зарплата старшего лаборанта. Дома у него всё было очень скромно. Из родителей работал только отец, мать сидела с двухлетней внучкой – дочкой разведённой Валериной сестры. В двухкомнатной квартире жили родители, сестра Валеры – Нина с дочкой Катей и сам Валера с дочкой, т. е. шесть человек. Сразу после свадьбы мы обратились в кооператив «Романтика» с заявлением на двухкомнатную квартиру, учитывая мои изменившиеся семейные обстоятельства. На счастье, такая квартира на последнем, девятом, этаже нашлась.

Как-то много-много лет спустя на каком-то семейном праздновании затеялся шутливый разговор о том, как надо жениться: по любви или по расчёту. «По расчёту, – единодушно решили все. – Главное, чтобы расчёт был правильный». Моя свекровь, которая избытком чувства юмора не страдала, сказала, что, конечно, я вышла замуж за Валеру по расчёту. Я согласилась:

– Да, по расчёту: вижу, хороший человек, нельзя упускать.

Не вижу смысла лукавить: сумасшедшей любви не было. Валера, конечно же, мне нравился, была влюблённость. У меня было ощущение, что на все предыдущие увлечения я просто зря тратила время и душевные силы, а надо было просто ждать Валеру. Ему была органически присуща глубокая порядочность. Терпеть не мог лжи – и сам не мог обмануть. Если обещал что-то, то обязательно выполнял обещанное. Надёжный. Правильным был до занудливости, не мог даже опоздать на работу.

Мне повезло с семьёй мужа. Свёкор Николай Прокофьевич, свекровь Ольга Васильевна, золовка Нина, все высокие, статные, красивые. Всегда были готовы помочь.

Не деньгами, лишних денег в семье мужа не было, а делом. Главным образом всегда могли подхватить внуков, нянчиться с ними. Я не сразу осознала своё везение. Первые полтора месяца семейной жизни, пока не была готова наша кооперативная квартира, мы прожили с родителями мужа. Для меня это было самое тяжёлое время. Чувствовала себя так, будто меня по рукам и ногам спеленали. Ко мне приглядывались. Конечно, семью беспокоило моё отношение к Лене. Смотрели, как бы я её не обидела, а та это чувствовала и чисто по-детски пыталась меня нагнуть. Валера в этот период тоже пребывал в состоянии психологического напряжения, и, когда мы переехали в свою квартиру, все вздохнули с облегчением, в том числе и Лена. Она стала спокойнее.

Дом, в который мы переехали в середине ноября 1970 года, заселили в основном молодые семьи. С маленькими детьми или в ожидании детей, которые скоро и пошли один за другим. Я оказалась первой, открывшей этот процесс. Сын Илья родился 6 апреля 1971 года. В роддоме, когда мне его приносили кормить, он всё время спал. Его невозможно было растормошить. «Какой спокойный ребёнок!» – радовалась я. Принесли домой. Тут Илья дал мне прикурить. Первую ночь я вообще глаз не сомкнула и ни минуты покоя в следующий день. Носила его на руках, пытаясь успокоить. Молока у меня было много, я просто заливалась им, и оно было очень жирное. Сын остро реагировал на малейшие погрешности в моём питании. 19 мая в соседнем подъезде родился мальчик – Миша Елигулашвили. У его мамы, Наташи, молока не было совсем, и я стала отдавать излишки молока Мише. Так вот у него никаких проблем из-за моего молока не было, что бы я ни ела. Мишка был готов есть круглые сутки. Высосет бутылочку и орёт, требует ещё. Наташе приходилось проявлять железную волю, ограничивая его в еде, чтобы не раскормить. Миша хорошо спал ночами и Наташе давал спать, а я из-за Ильи все ночи как ванька-встанька. Он просыпался каждый час: то мокрый, то есть хочет. Покормила – надо поносить на руках, иначе не заснёт. Видимо, у него были проблемы с перевариванием молока. Организм с ним не дружил. Когда он немного подрос, категорически отказался от молочных каш. Для него я готовила каши на курином бульоне.

О памперсах мы в ту пору не слыхивали, и к утру уже был полный таз мокрых подгузников, пелёнок, ползунков, которые надо было стирать, кипятить, сушить и гладить. Днём поспать не удавалось, т. к. Илья спал только на прогулке.

С рождением сына я стала обрастать подругами в нашем доме. Когда мы подъехали из роддома с новорождённым, нас встретила гуляющая со своим годовалым сыном Таня Рязанова.

– Ну наконец-то мы дождались пополнения нашего коллектива! – радостно воскликнула она.

Оказывается, в доме сложился спаянный коллектив молодых мам, в который меня тут же приняли. Мы вместе гуляли, катая коляски, ходили в магазины. Часто оставляли коляски со спящими детьми на одну из мам и бежали делать свои домашние дела. Около магазина тоже с колясками дежурила какая-нибудь мама, пока другие закупались продуктами. Потом её подменяли. Обменивались кулинарными рецептами, выкройками, детской одеждой, колясками, выручали до получки деньгами.

В доме жили «дети разных народов»: русские, грузины, армяне, евреи, татары и прочие национальности. Много было смешанных семей. Была даже русско-африканская семья: папа – африканец из Судана, а мама – из Рязани. Оба с высшим образованием, снимали в нашем доме квартиру, пока отец учился в военной академии. У них было два сына: один чёрненький, вылитый папа, другой белый – весь в маму. Тёща – простая рязанская баба – обожала зятя-африканца. Потом они уехали в Судан, а там вскоре началась гражданская война. Что с ними стало, мы не узнали.

На первом этаже в нашем подъезде трёхкомнатную квартиру занимала семья ассирийцев (айсоров). Сейчас мало кто помнит, что в Москве до 70-х годов было множество будок чистильщиков обуви. Они торговали кремом для обуви, шнурками и мелкий ремонт обуви могли произвести. Москвичи широко пользовались их услугами. Работали в этих будках айсоры. Под окнами своей квартиры наши айсоры разбили небольшой огородик, на котором выращивали овощи, в основном всякие ароматные травы для приправ. Прожили они в нашем доме года два, а потом поменялись на Армавир. В их квартиру вселилась поэтесса, довольно известная, с дочкой-школьницей. Профессиональный состав жильцов тоже был чрезвычайно разнообразен. В те времена люди были более открыты, а уж мамы, общаясь друг с другом каждый день, знали, кто есть кто.

Нашей ближайшей соседкой была Валентина Николаевна, разведённая женщина, жившая в однокомнатной квартире с сыном-подростком. Она была много старше меня, невысокого роста, миниатюрная, выглядевшая значительно моложе своих лет. Про себя говорила так, как говорят обычно про таких женщин: «Маленькая собачка всегда щенок». У неё были две крохотные собачки (мама и дочка) – московские тойтерьеры. Одна из них была неизменной медалисткой собачьих выставок. Валентина Николаевна работала корректором в каком-то издательстве, и по долгу службы ей приходилось прочитывать кучу разнообразной литературы. Поэтому она считала себя специалистом во многих областях знаний и просвещала окружающих, в первую очередь меня. Как-то пыталась образовывать меня даже в области канцерогенеза. Начитавшись в своем издательстве, увлекалась то модной диетой, то голоданием. А вообще-то была разносторонним творческим человеком: писала картины, пела романсы. Так случилось, что со временем, покинув «Романтику», мы оказались с ней в одном микрорайоне Орехово-Борисово, и я её иногда встречала. Сын вырос, женился, росла красивая внучка. Валентина Николаевна пела на каких-то концертах. Как-то встретив меня, попеняла мне на то, что я пополнела, и посоветовала сесть на диету из сырых кабачков. «Так чистят, так чистят и омолаживают организм, что ни в сказке сказать, ни пером описать!» Встретив её в следующий раз, узнала, что от этой кабачковой диеты она сама чуть богу душу не отдала. Исхудала и лишилась сил. Врачи даже заподозрили у неё раковую кахексию. С трудом спасли в больнице. Последний раз я случайно встретила её в 2012 году в автобусе. Она тут же поведала мне, что всю ночь читала Герцена и в восторге от его остроумия. Так что у неё был ещё порох в пороховницах, в смысле – творческий заряд и интерес к литературе; думаю, и к жизни вообще. Выглядела она по-прежнему моложе своих лет.

Другая соседка была товароведом в магазине «Берёзка». О-о-о-о! Нынешним молодым даже представить сложно, что это была за должность! В пору повального дефицита она заведовала такими товарами, которые рядовому пешеходу даже не грезились, т. к. доступ в эти магазины был разрешён только обладателям специальных чеков. Она занимала трёхкомнатную квартиру с дочкой-подростком. На вид ей было около сорока лет. Холёная, одетая в такие одежды, какие и в «Берёзке»-то не висели для общего обозрения. Вид у неё был холодно-надменный, отсекавший всякое желание с ней заговорить. Однажды её мать, иногда навещавшая дочь и внучку, позвонила к нам в дверь. Ей понадобилось что-то по хозяйству. Валера пошёл помочь. Вернулся потрясённый. Такую мебель он никогда в жизни не видел! Музей! Этот эпизод на наши отношения с соседкой никак не повлиял. Мы и не страдали от этого.

В нашем доме жила разношёрстная публика: научные сотрудники, учителя, инженеры, директор английской школы, куда старалась запихнуть своих детей тогдашняя элита, редактор «Московских новостей» на французском языке, лётчик со стюардессой, Владимир Леви – известный психотерапевт и немало других, думаю, интересных людей. Всех не перечислить: дом девятиэтажный, длинный – десять подъездов. В «Романтике» вырос мальчик по фамилии Шевкунов, ставший известным священнослужителем – теперь уже епископом и писателем – отцом Тихоном.

Были и другие весьма любопытные личности. Каждый день одновременно с мамами с колясками выходил на прогулку высокий армянин среднего трудоспособного возраста. Прохаживаясь, он призывным взглядом смотрел на молодых мамаш. Вроде бы он занимал какую-то должность в правлении кооператива. Жил один в трёхкомнатной квартире, что по жилищным нормам того времени не полагалась даже в кооперативе, но деньги во все времена решали многие вопросы. Про него говорили, что он инвалид, чего никак нельзя было сказать по его виду, и что основной доход ему давали карты. По ночам в его квартире шла игра в преферанс по-крупному. Другой заметной личностью был довольно молодой мужчина, бывший не то переводчик, не то юрист. Когда-то профессионал высокого класса в своём деле и при деньгах, а теперь совершенно спившийся. На что жил, непонятно. Каждое утро он в тренировочных штанах и шлёпанцах на босу ногу шатался около дома, приставая к знакомым с целью сшибить деньги на опохмел.

Запредельно короткой юбкой, открывавшей целлюлитные ноги до места, откуда росли, выделялась молодая художница, как говорили, из числа авангардистов. Во дворе стоял её в прах раздолбанный старый «Запорожец», из которого она с криком постоянно изгоняла местную ребятню, устраивавшую в нём игры. Видимо, надеялась на что-то употребить этот хлам. В её однокомнатной квартире часто происходили вечеринки с плясками голышом на столе. Квартира была на втором этаже, занавесок на окнах не водилось, поэтому невольными зрителями становились жители дома напротив и все проходящие мимо. Позднее она со товарищами свалила в Париж, где, видимо, они нашли большее понимание своего творчества и образа жизни. «Запорожец» остался гнить во дворе.

В те годы начался исход евреев из СССР. Из нашего подъезда уехала молодая семья (муж-математик, жена-учительница и семилетняя дочка), немало удивив коллектив мамаш. Жена Света тоже в нём состояла. У нас они часто просили пишущую машинку. Мы с Валерой думали, что муж печатает научные статьи. Оказалось, документы на отъезд. За полгода до отъезда Света уволилась с работы. Мы её спросили:

– Тебя уволили?

– Нет, сама уволилась.

– Зачем?! Ещё могла бы работать и работать, пока тянется канитель с оформлением документов.

– Американцы очень настороженно относятся к советским учителям, считая их работниками идеологического фронта, долго проверяют. Лучше я поеду как домохозяйка.

Их дорога в Америку растянулась на полгода или больше – через Вену, Рим. Из Рима Света писала, что дочь вовсю с детьми болтает по-итальянски. Наконец они осели где-то между Сан-Франциско и Лос-Анджелесом. Оттуда Света слала восторженные письма. Подруга, которой она писала, не отвечала на письма, так как, работая на закрытом предприятии, не хотела из-за них служебных неприятностей. Света перестала писать.

Моими ближайшими подругами в доме были Таня Рязанова, Наташа Добровольская, Наташа Елигулашвили. Таня Рязанова родилась во время войны в Канаде, где в то время в советском посольстве работали её родители. Она сохранила несколько своих детских вещей и одалживала их мне. Это были нарядные комбинезоны на кнопках, которые появились у нас значительно позже. Я надевала их на Илью только на выход в поликлинику или гости. Когда он из них вырос, вернула Тане, но с рождением следующих двух сыновей она снова мне их одалживала. Таня окончила институт иностранных языков и преподавала на курсах английского языка. Однажды увидев меня с адаптированной книжкой на английском языке, сказала:

– Что ты какую-то ерунду читаешь! Хочешь, я тебе интересные книжки дам?

– Конечно, хочу!

И стала давать мне довольно лёгкое чтиво, большой любительницей которого она сама была. Это были любовные истории на английском языке. Таких книжек, которые ей привозила из заграницы мама, тоже по образованию учитель английского языка, у неё была целая библиотека. (Во времена перестройки они в изобилии в русском переводе появились на книжных прилавках.) Я стала их читать, выписывать и учить незнакомые слова. Когда после декретного отпуска вышла на работу, то с удивлением обнаружила, что значительно легче понимаю статьи на английском языке по своей научной тематике. В течение многих лет Таня снабжала меня книгами на английском языке. Позднее книгами на английском языке меня снабжала другая подруга из того же коллектива, Наташа Добровольская, тоже хорошо знавшая язык и позже работавшая в американском посольстве, в библиотеке которого она и брала книги.

Валера пользовался особой симпатией в колясочном коллективе. Он безотказно лечил всех детишек. Совершенно обоснованно мамы доверяли больше ему, чем нашему участковому педиатру. Благодаря сарафанному радио нас знали не только соседи по подъезду, но многие жильцы из нашего дома. Однажды среди ночи позвонили в дверь совершенно незнакомые нам люди. Запаниковали по поводу кровоточащего пупочка у новорождённого, только что принесённого из роддома. Родив трёх детей, я прошла через три колясочных коллектива в кооперативе «Романтика». Самыми крепкими оказались связи именно с первым из них. Они сохранялись долгие годы уже после того, как мы разъехались по разным адресам.

Когда Илюше исполнился год, мне надо было выходить на работу. Куда девать ребёнка? Детсад ещё не построен, свекровь Ольга Васильевна тоже не могла с ним сидеть. На ней и так были две внучки. Лена ходила в детсад в районе, где жили родители мужа, а Катя, дочка Валериной сестры Нины, в сад ещё не ходила. Илюшу на время отвезли в Подмосковье, в Егорьевск, откуда родом была семья Валеры и где жила младшая сестра Ольги Васильевны – Рая. Она жила в двухкомнатной квартире с матерью и двумя дочерьми. И вот как непостижимо переплетаются человеческие судьбы! Раины дочери, Люда и Оля, занимались в музыкальной школе по классу фортепиано. Отношения между девочками и их преподавателем музыки были очень тёплыми: они дружили семьями. Дочь преподавателя работала в Москве и оказалась коллегой моей студийной подруги Тамары Хаславской. Двумя годами ранее она вступила в кооператив «Романтика», поведав об этом Тамаре, а та рассказала мне. Так что, можно сказать, благодаря егорьевской подруге Тамары я и попала в «Романтику» задолго до знакомства с Валерой. Позднее, когда егорьевским родственникам Валеры стало известно о его новом романе, они заволновались, как бы он опять не влип в неудачный брак. В курсе их переживаний оказалась и дочь преподавателя музыки, которая обсудила ситуацию с Тамарой. Та, в свою очередь, от меня знала о моем романе с человеком, у которого есть ребёнок. Они стали сопоставлять персоналии, и картинка сложилась. Тамара, поняв, о ком идёт речь, успокоила коллегу, дав мне исключительно положительную характеристику, достигшую ушей всех заинтересованных лиц.

По-моему, моей свекрови, Ольге Васильевне, исключительно повезло с замужеством. Её отец был в Егорьевске хорошим мужским портным. К нему и зашёл будущий муж Николай Прокофьевич, который, будучи военным, служил в Егорьевске. Увидел молодую, красивую, с толстой косой до пояса Олю, державшуюся с большим достоинством. Вскоре они поженились. Николай Прокофьевич родился в 1913 году, был на девять лет старше жены. Прошёл финскую войну, где получил звание капитана. Поженились они за год до Великой Отечественной войны, а их первенец, Валерий, родился 28 сентября 1941 года. Жену с месячным сыном Николай Прокофьевич в кабине грузовика с воинской колонной отправил в эвакуацию. Долгое путешествие в мороз по заснеженным зимним дорогам было не из лёгких. Удивительно, что ребёнок выжил! Во время войны Ольга Васильевна родила девочку, которая прожила всего год. Сгорела за три дня от какой-то болезни. В 1949 году родилась сестра Валеры – Нина. Она, моя золовка, – красивая, добрейшей души человек. Так что и с золовкой мне повезло!

Николай Прокофьевич, высокий, подтянутый, до старости сохранил военную выправку. Сдержанный, немногословный, но любивший застолья, во время которых выразительно, с размашистой жестикуляцией пел русские народные песни и романсы. Ольге Васильевне, никогда не принимавшей участия в застольных песнопениях, это не нравилось. Она, сидя рядом с Николаем Прокофьевичем за столом, когда он особенно увлекался, неодобрительно бросала: «Коля, не кричи!»

Ольга Васильевна была за ним как за каменной стеной. Военные в советское время получали хорошие зарплаты, были обеспечены жилплощадью. Работала она на государственной службе недолго. За всю жизнь набралось одиннадцать лет рабочего стажа. По разным причинам: то не было работы там, куда посылали служить Николая Прокофьевича; то не нравился коллектив, в котором приходилось работать. Да, в общем-то, не было особой нужды. Поэтому Ольга Васильевна большую часть своей долгой жизни (она прожила сто лет) была домохозяйкой. Занималась домом, детьми, потом внуками. К моменту нашей женитьбы Николай Прокофьевич был подполковником в отставке, работал на закрытом предприятии, а Ольга Васильевна нянчилась с внучкой Катей – дочерью Нины.

В отличие от своей старшей сестры, у Раи не было надёжной опоры в лице мужа. Замужество её было неудачным, они развелись. Рая одна поднимала девочек. Как-то, рассматривая семейный альбом Соленовых, я увидела её фотографию в молодости: большие выразительные глаза, красиво очерченные брови. Невольно воскликнула:

– Рая, какой вы были красивой!

На что Рая с горечью ответила:

– Да если бы мне в молодости родители говорили, что я красивая, разве бы я пошла за своего Сашку замуж!

Вот, оказывается, как важно поднимать у девочек самооценку! К слову сказать, Ольга Васильевна сниженной самооценкой не страдала. Напротив, она часто подчёркивала, каким вниманием она пользовалась у мужского пола. Думаю, заслуженно.

На момент моего знакомства с Раей ей было около сорока лет. Валера, Нина звали её по имени, поэтому и я так звала её всю жизнь. Мать, Акулина Ивановна, жившая с ней, пела в церковном хоре с детских лет и до глубокой старости. А прожила она долго, почти девяносто лет. Каждый день ходила в церковь на спевку, была старостой хора. Раины девочки играли на фортепиано, аккордеоне, гитаре. В доме всё время звучала музыка, песни, и общая атмосфера была лёгкой, позитивной, как теперь бы сказали. Так вот эта семья не просто согласилась на время принять Илюшу, а приняла с радостью! Он прожил у них месяц с лишним. Вернули его здоровым, розовощёким, поправившимся ребёнком. Позднее какое-то время у них жил мой второй сын, Алёша. Он страдал нейродермитом, который в Егорьевске совершенно исчез. Раина семья радушно принимала всех родственников и их детей. Со временем они переместились в Москву, обменяв двухкомнатную квартиру в Егорьевске на комнату в коммуналке в Москве. Много позднее смогли переехать в двухкомнатную квартиру.

А между тем жизнь Раи ну никак не назовёшь лёгкой. Помимо основной работы она подрабатывала шитьём. Мало того что у неё самой не задалась семейная жизнь, так и её дочерям, добрым, славным девочкам, тоже не повезло. Обе развелись с мужьями. Своих сыновей растили одни. К тому же младшая Раина дочь, не дожив до пятидесяти лет, умерла после несложной операции из-за врачебной ошибки. Оставшийся сын-подросток в основном был на попечении Раи и Люды, у которой своих двое сыновей. Я никогда не слышала ни от Раи, ни от Люды жалоб на трудности жизни или нехватку денег, хотя жили они более чем скромно. И всегда звали в гости и рады были принять. Вот такие замечательные у Валеры оказались родственники – простые, сердечные, щедрые на отдачу тепла другим людям!

Илюшу удалось определить в детский сад, только когда ему исполнилось три года. До этого поблизости не было ни школы, ни сада. Лену и Илюшу отвозили на неделю к родителям мужа. Лена до третьего класса училась в школе по месту их жительства. Конечно, родителям было нелегко. Мы были счастливы, когда для Илюши смогли найти няню – простую деревенскую бабку из нашего дома, которая была нарасхват. Баба Таня (так её звали) нянчилась с Илюшей год, любила его за спокойный нрав и доброту. Её бездетная немолодая дочь тоже его любила. Он часто бывал у них в гостях. Их семья поразила меня тем, что антресоли в квартире были забиты сухарями – стратегический запас: «Наголодались во время войны. Научены. Случись война – переживём». Их уже никого нет на этом свете, и сухари, слава богу, не пригодились.

В ноябре 1974 года у нас родился второй сын – Алёша. Когда ему исполнился год и месяц, отдали в ясли. На следующий же день он заболел пневмонией. Стало ясно, что Лёша не ясельный ребёнок. А мне надо было выходить на работу! Наша прежняя няня, баба Таня, была занята. И тут мой свёкор Николай Прокофьевич по собственной воле оставил работу и каждый день к восьми часам утра, пользуясь тремя видами транспорта, приезжал к нам присматривать за Лёшей. Уезжал домой вечером, когда мы возвращались с работы. Он стал для Лёши полноценной няней: кормил, укладывал спать, гулял с ним. И так каждый день в течение полутора лет до тех пор, пока я опять не ушла в декретный отпуск. И никаких нареканий и жалоб! Вот такой надёжный был у меня свёкор! Святой человек!

Мы прожили в кооперативе «Романтика» почти семь лет, и это были, пожалуй, самые трудные годы нашей семейной жизни. Трудные они были в первую очередь в материальном отношении. После рождения каждого ребёнка я год не работала, т. е. три года из семи мы жили на одну зарплату мужа, весьма скромную. Надо было выплачивать пай за кооператив, тридцать рублей, плюс коммунальные услуги – пятнадцать рублей. Умри, но плати! Потом год платили няне, сидевшей с Илюшей, по сорок рублей в месяц. Мы с мужем работали старшими лаборантами с зарплатой восемьдесят восемь рублей. В чистом виде – восемьдесят рублей. На такие деньги не разгуляешься. Валера защитил кандидатскую диссертацию в 1972 году и в середине того же года перешёл на ставку младшего научного сотрудника с окладом сто семьдесят пять рублей, в чистом виде сто шестьдесят рублей. Как малообеспеченной семье государство нам платило по одиннадцать рублей на ребёнка, в сумме тридцать три рубля в месяц. Но эти деньги платили не тогда, когда они нам были остро необходимы, а исходя из дохода прошедшего года, т. е. на следующий год. У нас был небольшой старый холодильник, и моя мама прислала деньги на новый. Мы их благополучно проели. После родов я пополнела и в прежнее пальто не влезала, а потому носила старое зимнее пальто, которое мне отдала подруга по дому Наташа Добровольская. Мама прислала мне деньги на пальто, и мы их опять же радостно проели. Не до жиру, т. е. не до пальто, быть бы живу.

Приходилось выкручиваться. Вместо молока, полулитровый пакет которого стоил шестнадцать копеек, я покупала обезжиренную пахту за одиннадцать копеек. Творог тоже покупала обезжиренный – он дешевле. Мясо в супе было роскошью. Варила мясной бульон, а мясо шло в блинчики и пирожки. На рынке мы покупали половину свиной головы, варили её в скороварке, потом её шинковали, заворачивали в целлофановый пакет и отправляли в холодильник. Получался зельц, который был вкуснее и дешевле покупной колбасы. Солили филе скумбрии, делали селёдочное масло, чтобы брать на работу на завтраки. Лепила не пельмени с мясом, а вареники с картошкой, жарила картофельные оладьи. Блины были дежурным блюдом. Часто пекла пироги, которые тоже помогали решать продовольственную проблему. Мы, конечно, не шиковали, но и не голодали. У нас бывали гости: родственники, коллеги, Валерины и мои друзья. Я крутилась и как-то даже не переживала особенно из-за безденежья. Однажды, как белка, спрятала на чёрный день пятьдесят рублей в книгу и забыла про них! Через год совершенно случайно обнаружила заначку. Обрадовала-а-ась!.. Валера сказал:

– Ну вот, а говоришь, нам денег не хватает. У нас их столько, что ты даже не помнишь, где они у тебя лежат!

Только один раз я сильно обиделась на жизнь. Зима. Декабрь месяц. Я гуляла с детьми. В коляске полугодовалый Павлик, рядом трёхлетний Алёша. Дошли до гастронома, а там «выбросили» куриные яйца по шестьдесят копеек за десяток. Вот удача! Прямо-таки как у Жванецкого про раков: мелкие, но по шестьдесят; вчера были крупные, но по девяносто. Сразу образовалась большая очередь. Я, конечно, тоже в неё встала. Пусть мелкие, но по шестьдесят! Детей оставила около магазина и металась от очереди к ним и обратно. Трёхлетний Лёша, как стойкий оловянный солдатик, в мороз охранял коляску! Замёрз, бедный, пока шла очередь. Наконец купила три десятка, сложила в целлофановый пакетик. Подошли к своему дому. Перед ним была заснеженная горка. И тут, вкатывая по ней коляску, держа в руках пакет с яйцами, я поскользнулась и упала! Половина яиц разбилась! Господи, как мне стало обидно! До слёз! Чуть детей не заморозила в погоне за грошовой экономией! Насквозь пронзила обида на свою безденежную жизнь!

Жизнь – замечательный учитель: заставит и многому научит. Меня, во всяком случае, научила. Освоила вязание, и первой связанной мною вещью был свитер для Лены. А дальше пошло-поехало. Вязала и перевязывала шапочки, шарфы, кофточки, свитера для детей и себя. Занимаясь этим не одно десятилетие. Получались практичные, модные и нарядные вещи. До замужества я и помыслить не могла о том, чтобы овладеть шитьём, а пришлось. Правда, шила по готовым выкройкам. Премудрости шитья постигала методом проб и ошибок. Начала с пошива зимнего пальто для Илюши. Ему было полгода, приближалась зима, а денег на зимний конверт или пальто не было. Распорола чьё-то старое пальто, постирала материал, раскроила по готовой выкройке, которую дал кто-то из колясочного коллектива, и сшила. Он носил его два года. Потом шила зимние пальто для Алёши и Павлика. Своё демисезонное пальто перешила на пальто для Лены. Шила всё: брюки, юбки, комбинезоны. Однажды проездом у нас была моя сестра Таня. Увидев, как я шью из белой бязи себе бюстгальтер, изумилась:

– Зачем!? Шёлковый готовый лифчик стоит всего три рубля!

А у меня не было тогда лишних трёх рублей! Постепенно начала шить вещи на себя. Шила халаты, юбки, брюки, костюмы. Из старых рубашек Валеры шила оригинальные блузки, удивлявшие коллег. Из кусков солдатской джинсы, купленных буквально за копейки, сшила модную юбку. Получилась вещь, не отличавшаяся от фирменной. Не зря же пословица утверждает: голь на выдумки хитра. Я и сама не ожидала от себя такой прыти. Переделывала старые вещи для себя и детей. Старую болгарскую шубу из стриженой овцы, которой я с помощью разных воротников придавала обновлённый вид и из которой я выросла, в меховом ателье преобразовали в практически новую шубу. Я носила её ещё лет шесть. Ей сносу не было, и я уже боялась, что носить мне её до могилы, но пришли другие времена, я обзавелась новым пальто. Шуба на два десятилетия поселилась в кладовке, пока моя невестка – любительница избавляться от ненужных вещей – не отнесла её на помойку. Вынос шубы наблюдала какая-то старушка. Она, по-видимому, воспитанная в условиях ещё более жёсткой экономии, чем я, страшно возмутилась: «Дожили! Шубы на помойку выбрасывают!» Потом бочком-бочком приблизилась к помойке, схватила шубу и засеменила к дому. Так что, надеюсь, шуба ещё кому-то послужила. И дело даже не в экономии, а в психологии обычной советской женщины: рука не поднималась выбросить ещё годную вещь, на которую долго когда-то копились деньги или досталась с большим трудом. В советские времена у вещей была долгая жизнь. Относив, их перелицовывали, перешивали, комбинировали разные ткани, которые тогда были добротными: драп, бостон. Им сносу не было. В Москве было много ателье по ремонту и перешиву одежды, где работали замечательные мастерицы давать вторую жизнь старым вещам.

Итак, много лет я шила и вязала для себя и детей, и ничего выдающегося в этом не было. В те годы многие женщины шили. Журналы «Работница» и «Крестьянка» быстро раскупались из-за выкроек, которые в них были вклеены. Журнал «Бурда», тогда ещё на немецком языке, как особая драгоценность, передавался из рук в руки. А уж вязали-то, за малым исключением, почти все мои подруги и коллеги. Сейчас в этом нет нужды и смысла – нас завалили китайским и турецким ширпотребом. Дешевле купить готовую вещь.

Однако самым трудным было не безденежье и домашние хлопоты. И постоянная стирка не была для меня трагедией. Даже до замужества, если случался стресс, чтобы снять его, я сгребала всё грязное бельё и устраивала стирку. Соседка по общежитию Софья прилепила мне кличку Енот-полоскун. Труднее была притирка характеров, построение семейных отношений. Обычно любовные романы, в которых влюблённые преодолевают массу препятствий на пути к своему счастью, закачиваются свадьбой и, по мысли авторов, для супругов начинается счастливая семейная жизнь. Таков закон жанра. А в жизни, напротив, всё самое трудное начинается после свадьбы. Семейная жизнь – это прежде всего работа и тела, и души. Оказывается, прежние представления о своём избраннике не совсем совпадают с его реальным образом. Вопрос в том, насколько они расходятся, и можно ли принять его таким, какой он есть на самом деле. До свадьбы Валера мне казался спокойным, прямо-таки железобетонным. Оказалось, он довольно мнительный, терял психологическое равновесие по незначительным поводам. В таких случаях замыкался в себе, замолкал и мог не разговаривать со мной по несколько дней. На вопрос, что случилось, отмалчивался. Я переживала, теряясь в догадках, чем вызвано его недовольство, чем обидела. Бывало, потом оказывалось, не так посмотрела, не так среагировала, да просто сам себе нафантазировал чего-нибудь. Прошли годы, пока я научилась довольно спокойно относиться к такой его реакции. При наших размолвках Валера никогда первым не делал попыток как-то разрешить ситуацию. Всегда первый шаг делала я. Он никогда не признавал своих ошибок или неправоты. Ни-ког-да! Будучи не прав, милостиво прощал меня. (По моим наблюдениям, этим грешат многие мужчины.) Никаких моих советов он не принимал: например, изменить стиль какой-нибудь фразы в его диссертации (отвергал напрочь) или прочесть интересную книгу, которую я только что прочла (молча игнорировал). Меня это удивляло, но не скандалить же из-за этого?! Мы никогда не скандалили и не выясняли отношения. Никогда не говорили друг другу обидных слов, после которых для нас не было бы обратной дороги к нормальным отношениям. Я не представляла себе, как можно обозвать мужа дураком, а потом, говоря пафосно, делить с ним ложе.

Конечно, бывало, я обижалась на мужа. Казалось, что он недостаточно ко мне внимателен, что моя семейная ноша тяжелее. Жизнь показала, что я значительно более устойчива, чем муж, к стрессам всякого рода. По ночам к детям всегда вставала я, а не Валера. Всю ночь и прыгаешь то к одному, то к другому, а потом весь день крутишься на работе и дома. И так каждую ночь почти десять первых лет семейной жизни до тех пор, пока не подросли дети и младшему, Паше, ни исполнилось три года. Я спала как волчица, описанная Фарли Моуэтом в его книге «Не кричи: “Волки!”». Та крутилась всю ночь, вскакивая через каждый час. Автор попробовал и понял, что так тоже можно высыпаться. Мой опыт это подтвердил. Для Валеры же недосыпание было непереносимо: после бессонной ночи он не смог бы работать.

Валера не подрабатывал и возмутился, когда я намекнула ему, что неплохо было бы где-то подработать. Когда?! Он же работает! Совершенно бескорыстно лечил детей всех, кто к нему обращался. Просили, а отказаться даже в мыслях не было. В выходной день мог поехать на другой конец Москвы проконсультировать ребёнка знакомых знакомого. Бесплатно, конечно. Шалико Елигулашвили, отец Миши – молочного брата Ильи, говорил мне:

– Не понимаю твоего Валеру! Если бы я знал столько, сколько знает он, моя семья бы как сыр в масле каталась!

К слову, его семья и без этих знаний не бедствовала. Шалико работал в министерстве каких-то продовольственных закупок. В отличие от Валеры, он знал что-то такое, от чего его семья существовала совсем на другом материальном уровне, чем наша. Родом он, грузинский еврей, был из Кутаиси, где жили его отец и сестра с семьёй. Они часто наезжали к Шалико. Отец, пожилой человек, приезжал со списком товаров, которые надо было купить в Москве. Наташа, жена Шалико, говорила тестю: «Да их не купить! Это же сплошной дефицит!» Тот молча, надев свою кепку-«аэродром», отправлялся по магазинам. Вечером возвращался, нагружённый нужными покупками. Видно, кепка служила опознавательным знаком для продавщиц: с этого грузина без хлопот можно содрать деньги. Так же успешно отоваривалась и сестра Шалико. В домашних тапочках, чтобы не натрудить ноги, объезжала пол-Москвы и покупала дефицитные вещи. Тоже умела договариваться с торговыми работниками. Живя в Кутаиси, к удивлению Наташи – коренной москвички, лучше неё знала, где что можно купить.

Но вернусь к себе любимой. Мои романтические представления о том, как замечательно воспитывать чужого ребёнка, скоро развеялись как дым. Лена оказалась ребёнком со сложным характером. Несомненно, то, что молодая красивая здоровая мама ушла и пропала, не могло не нанести ребёнку психическую травму. Может быть, из-за этого, а может быть, изначально у неё был такой характер, но она всё время самоутверждалась. Чаще всего это проявлялось в постоянном желании настоять на своём, поступать вопреки тому, что от неё требовалось, в излишней конфликтности. Баба Таня, няня Ильи, у которой к моему приходу с работы был длинный перечень Лениных прегрешений, горестно вздохнув, как-то сказала:

– Да-а-а… Все жалеют сироту. Мачеху кто-нибудь бы пожалел!

«Ничего, ничего, надо перетерпеть, – уговаривала я себя. – Лена – красивая девочка, вырастет, выйдет замуж, всё будет хорошо!» Ну тут я переоценила роль красивого личика в устройстве личной жизни.

И все жё, возвращаясь к тому периоду нашей жизни, могу сказать, что он был счастливым, несмотря ни на что! В нашем доме в молодых семьях были всякие мужья: и выпивающие, и неверные. По пословице: «Под каждой крышей свои мыши». Позднее в той нашей компании случился не один развод, казалось бы, очень крепких семейных пар. Валера был некурящим и непьющим. А мог бы запросто спиться, так как алкоголь в нашем доме не переводился, особенно когда муж перешёл работать в детскую клинику. При выписке ребёнка мамы, как правило, несли дежурный набор: коньяк и коробку шоколадных конфет. Так что у нас не было проблем с угощением гостей.

У Валеры не было заходов на сторону, после работы спешил домой, при необходимости мог сготовить полный обед. Подруги считали его идеальным мужем, говоря:

– Да с таким мужем, как Валера, можно десяток детей нарожать!

Они и рождались: за семь лет трое. В семье постоянно был маленький ребёнок, а это каждый день что-то новое. Вот он первый раз улыбнулся, первый раз перевернулся со спины на живот, впервые пополз, первый раз встал на ножки, самостоятельно сделал первые шаги, сказал первое слово и так далее. Это радость для всей семьи, и ребёнок сам радуется тому, что он что-то сумел сделать самостоятельно. При этом каждый ребёнок осваивает окружающий его мир по-своему. Кажется, Хемингуэй сказал, что для создания в семье доброжелательной атмосферы в ней всегда должен быть ребёнок, начинающий ходить. По существу, у нас так и было.

Родители мужа спокойно относились к прибавлению нашего семейства, а вот реакции моей мамы были непредсказуемы. Первому своему внуку она радовалась безгранично! Сестра Таня была на кухне, когда мама читала моё письмо с сообщением о том, что я жду второго ребёнка. Вдруг из комнаты Таня услышала не плач, а нечеловеческий вой. В испуге влетела в комнату:

– Мама, что случилось?

Та, потрясая моим письмом, прорыдала:

– Лийка беременна-а-а…!!!

– Ну так и что?!

– Как что-о-о-о?! Как что-о-о-о?! На какие шиши они жить буду-у-у-ут?!»

Поэтому о том, что я жду третьего ребёнка, сообщила маме тогда, когда уже была в декретном отпуске. Она на удивление спокойно отреагировала, сказав:

– Что с дураков возьмёшь!

Моего третьего сына, Пашу, она любила больше других своих внуков.

Замечательно то, что мы были окружены подругами и друзьями. С подругами всегда можно было поделиться и радостями, и горестями, обсудить дела, посоветоваться, поучиться чему-нибудь, сходить друг к другу в гости, перехватить денег до получки. Глядишь, после общения и рассосалось плохое настроение. Мы сами были друг для друга психоаналитиками. Может быть, потому, что мы были молодыми, а может быть, жизнь была другая, все были более открытыми. Двери подъездов не закрывались на кодовые замки, в квартирных дверях не было глазков, да и сами двери были не металлическими, как сейчас, а почти картонными. Я не боялась отпускать детей одних погулять около дома. Там их таких была целая компания. Не было чувства безнадёжности, а, как теперь говорят, был социальный оптимизм. Верилось в то, что вот-вот и станет легче материально, решится жилищный вопрос. Как многодетную семью нас поставили на очередь на жильё в райисполкоме. Впереди только хорошее!

Конечно, было бы большим преувеличением сказать, что наша жизнь катилась как по маслу. Какое там масло?! Приходилось многое преодолевать: трудности быта, болезни детей, безденежье, да и на работе всё шло совсем не гладко. Валера, защитив кандидатскую диссертацию, продолжал работать в должности старшего лаборанта и получать всё ту же зарплату, т. к. следующей должности – младшего научного сотрудника с зарплатой 175 рублей – не было. Неожиданно ему предложил эту должность заведующий соседней лабораторией П.А. Лопатин, чьи научная репутация и человеческие качества оставляли желать лучшего. Мужа это не остановило: семья нуждалась в деньгах. На новом месте работы он активно взялся за тему по фармакологической динамике противоопухолевых препаратов, составил план докторской диссертации, собрал литературу, написал обзор, отдал на прочтение заведующему, которого включил в соавторы. Прошёл месяц, другой… Заведующий молчит. Валера наконец потребовал объяснений. Тот открытым текстом заявил, что первым должен защитить докторскую диссертацию он, а потом уж Валера. Обзор он положил в папочку в качестве своего диссертационного литературного обзора. При явно нулевом научном потенциале Лопатина это означало, что Валера должен был сделать сначала ему докторскую диссертацию, а потом уж приняться за свою. На это ушли бы годы. Бесполезные годы.

В состав онкологического центра входит институт детской онкологии. Его руководителем в описываемое время был Лев Абрамович Дурнов. Валера пришёл к нему, и тот охотно взял его на должность младшего научного сотрудника, т. к. Валера был педиатром по образованию, а работа над кандидатской диссертацией подготовила его как химиотерапевта. Первым его пациентом был пятилетний мальчик с онкологическим заболеванием откуда-то с периферии. Ребёнок лежал в клинике без мамы, и Валера, жалевший его, носил ему передачи. Муж переживал за всех больных детей, поступавших на лечение. Те платили ему симпатией и привязанностью. Позднее Валера организовал кабинет психотерапии, где проводил для детей сеансы гипноза. После них дети легче переносили химиотерапию и лечебные процедуры, у них повышался аппетит.

У меня на работе тоже всё шло далеко не гладко. Когда спустя год после рождения первого сына я вышла на работу, оказалось, что тему моей кандидатской диссертации шеф отдал другому человеку в другой институт, став одним из её руководителей. Видимо, посчитал, что с двумя детьми я, как научный сотрудник, совершенно бесперспективна. Зато меня давно дожидалась гора проб почвы с Донецкой агрохимической станции, с которой отдел Шабада заключил договор о социалистическом сотрудничестве. Были в те времена такие договоры, по которым ничего не платили, но по ним надо было отчитываться, т. к. они шли в зачёт отдела. Идея агронома Давыдова состояла в том, чтобы использовать промышленные стоки Авдеевского коксохимического завода для полива сельскохозяйственных культур, урожай которых предназначался на корм скоту. Предполагалось этим убить двух зайцев: обезвредить стоки, чтобы они не загрязняли водоёмы, и повысить урожай, например, кукурузы. Кукуруза от такого полива действительно вырастала гигантской высоты. Идея сама по себе сомнительная, т. к. стоки ядовитые (содержат много всякой гадости), поэтому её надо было проверить. Пробы нужно было срочно обрабатывать и анализировать, т. к. все договорные сроки уже прошли.

В отделе Шабада было несколько групп с разной научной тематикой. Группа, в которой работала я, изучала загрязнение окружающей среды канцерогенами и занималась определением их в различных объектах – почве, воде, растительности и пр. Я уже окончила институт, была переведена на должность старшего лаборанта, но шеф продолжал меня использовать главным образом как лаборанта. Ему так было удобно. В его группе три сотрудника делали кандидатские диссертации. Двое других просто бездельничали. Этих он не трогал, не желая расходовать душевные силы и оберегая свою нервную систему. Он вообще предпочитал не выходить из зоны психологического комфорта. О моей кандидатской диссертации, которая, по его радужным обещаниям, должна была быть готова к окончанию института, не вспоминал. Мой научный потенциал оценивал весьма невысоко, заявив однажды: «Руки у тебя хорошие, а голова – для шляпки». Вообще наши отношения за время долгой совместной работы колебались от взаимной симпатии до полного неприятия друг друга.

А тогда я поняла, что из ситуации, когда от прежней темы шеф меня отстранил, а новой не предложил, мне придётся выкарабкиваться самой. Гору проб из Авдеевки я обработала, а потом стала думать, как эту большую работу, чтоб она не была для меня бесполезной, использовать для кандидатской диссертации. Почитала литературу и нашла тоже на Украине ещё два объекта по обработке разных промышленных сточных вод: в Северо-Донецке и Кривом Роге. Связалась с ними, поехала туда в командировку, отобрала там пробы, обработала, собрала весь экспериментальный материал, который у меня был по самоочищению окружающей среды от канцерогенов, описала, напечатала и отдала шефу. Он прочитал и бухнул на стол папку с моей диссертацией с убийственным заключением:

– Всё не то!

– А что то?

– Не знаю, но это не то!

Пишу об этом, может быть, излишне подробно, но мне хочется вспомнить добрым словом сотрудника нашей группы Валю Клубкова – весьма своеобразного человека. По образованию гигиенист, он после окончания института работал санитарным врачом на Камчатке. Шеф взял его в группу по рекомендации знакомых камчатских лётчиков, которых, как потом выяснилось, тот достал всех своим исключительно добросовестным отношением к служебным обязанностям. Валя был высоким, грузным, довольно неуклюжим мужчиной с круглым детским лицом. На курносом носу очки с толстыми стёклами. Очень был озабочен своим здоровьем, укрепляя его в выходные дни ходьбой на лыжах или плаванием в открытом бассейне «Москва», где неизменно простужался, после чего здоровье восстанавливал постельным режимом. Был упрямым убеждённым коммунистом и бобылём. Работал он медленно, не спеша делая диссертацию. В отделе его серьёзно не воспринимали. Мы с ним сидели в одной комнате, и он был свидетелем приговора, который шеф вынес моей работе.

– Дай мне почитать твою диссертацию, – попросил Клубков.

– Читай, не жалко.

Я была так расстроена, что хотелось забросить папку с диссертацией куда подальше и не думать о ней. От Клубкова ничего не ждала, а он, прочитав, неожиданно предложил своё видение того, как можно подать материал. Оно показалось интересным и гигиенически обоснованным. Под этим углом я и переписала диссертацию.

– Теперь с этим можно работать, – сказал шеф, прочитав новый вариант.

Неизвестно, сколько бы я ещё билась над диссертацией, если б не подсказка Клубкова. Диссертацию сдала и разослала авторефераты перед уходом в третий декретный отпуск, а защитила, когда третьему сыну Паше было шесть месяцев.

Можно назвать годы жизни в «Романтике» плодотворными для нас. Как-то так получилось, что мы с мужем всё время что-то осваивали. В 1972 году Валера защитил кандидатскую диссертацию по экспериментальной химиотерапии опухолей. Потом увлёкся психотерапией и активно её изучал, прошёл специальные курсы в Центральном институте усовершенствования врачей, хотел стать психотерапевтом – и стал им! Я, научившись вязать и шить, часто делала вещи из чего-нибудь отслужившего свой век. Была невероятно горда собой, когда получалась удачная вещь. Для меня это было творчеством, приносящим удовольствие. Даже чтение незамысловатых романчиков на английском языке не прошло даром – пополнила словарный запас английских слов. Между рождениями детей сдала кандидатские минимумы, написала диссертацию и осенью 1977 года защитила её. Приевшееся выражение «Любить не значит смотреть друг на друга, а смотреть в одну сторону» вполне можно было применить к нам. Мы с мужем смотрели в одну сторону.

После рождения третьего сына в двухкомнатной квартире нас стало шесть человек. Прямо скажем, тесновато. В те годы онкологический центр, где мы с мужем работали больше десяти лет, строил довольно много жилья для сотрудников. Но вот что интересно, если бы у нас была не кооперативная квартира, то нашей семье дали бы трёхкомнатную квартиру уже при трёх детях, т. к. у нас приходилось на человека меньше шести квадратных метров – тогдашней жилищной норме. Но при кооперативной квартире не полагалось! Видимо, логика у государства была такая: смогли купить одну квартиру, купите и следующую. После рождения Паши мы снова стали хлопотать об улучшении жилищных условий, т. к. у нас стало уже меньше пяти квадратных метров на человека. И вот тогда нам дали четырёхкомнатную квартиру. Деньги за кооператив возврату не подлежали, мы их должны были подарить государству. Их вернули только потому, что наша семья была малообеспеченной. В ней месячный доход на человека был меньше 30 рублей. И то за возврат собственных денег пришлось бороться! Вот такие были законы. В месткоме онкоцентра нашлась неравнодушная душа – женщина, работавшая инженером в производственных мастерских, Татьяна Гаврилина. Замечательный человек! С ходатайствами от профсоюза, администрации онкоцентра, со справками о доходе семьи она ездила в Моссовет хлопотать за нас и смогла добиться успеха. Нам вернули три тысячи рублей, на которые мы смогли купить мебель, новый холодильник. Это были большие деньги. Для нас – просто сумасшедшие!

Переехали мы в новую квартиру летом 1978 года.

Валера. 1982 год

Наши дети. 1982 год

Подруги остались в «Романтике», как оказалось, ненадолго. Первой уехала семья Елигулашвили: купили трёхкомнатную квартиру в новом кооперативе. Наташа мало в ней пожила. Ещё когда они жили в прежнем доме, в 1977 году, у неё обнаружили запущенный рак желудка. Оперировали. Переехали они в новую квартиру в 1979 году. В 1981-м в онкоцентре ей сделали повторную операцию, на этот раз на печени. Операция продлила ей жизнь лишь на несколько месяцев. Летом того же года она умерла. Ей был всего сорок один год! В день её рождения, 6 февраля, больше двадцати лет Таня Рязанова, Наташа Добровольская и я встречались и ездили на Кузьминское кладбище, где она похоронена.

Шалико остался с десятилетним Мишей. Постепенно он свыкся со своей холостяцкой жизнью, которая очень не нравилась его родне – отцу и сестре, жившим в Кутаиси. Те решили его женить. И женили! Невесту нашли в Тбилиси. Его новая жена, Мзия, не юная интеллигентная дама, навела порядок в квартире и пыталась упорядочить жизнь Шалико, что ему, уже привыкшему к полной свободе, поначалу страшно не нравилось. Он со своим своеобразным характером устроил Мзие нелёгкую жизнь, демонстрируя своим поведением, что тут её не особенно и ждали. Как она только выдержала?! Оказалась мудрой женщиной, завязала своё самолюбие в узел и постепенно-постепенно, что называется, двигаясь на мягких лапах, обуздала Шалико. У них родился сын. Сложилась вполне счастливая семья. Мзия настояла на том, чтобы они уехали в Израиль. Шалико потом горько сожалел о том, что поддался на уговоры. Они уехали тогда, когда в нашей стране инициативные люди разворачивали коммерцию. Мзия, как он говорил, именно в это время и сорвала его с места. В Израиле им дали дом в какой-то деревне, там родился ещё один сын, они получали пособие на детей. Шалико приехал туда, будучи уже далеко немолодым человеком: ему было лет ближе к шестидесяти, а может, и все шестьдесят. С работой для него там были проблемы, ни иврита, ни английского он не знал. Первое время больше жил в Москве, чем в Израиле.

Какую-то работу с командировками в Россию и в Европу он нашёл, но, видно, она его не очень устраивала. Когда он наезжал в Москву, звонил мне, Наташе Добровольской, Тане Рязановой. В один из приездов мы все встретились. Встреча оставила щемящее чувство грусти. Последний раз он позвонил из Тель-Авива где-то году в 2007-м. Узнал наши последние новости. О себе рассказал, что ему сделали аортокоронарное шунтирование, что Мзия его выгнала (вот те раз!), а старший сын Миша женился, как сказал Шалико, на «нашей» – на украинке. В 2010 году я оказалась в Израиле на Мёртвом море по турпутёвке. Пыталась с помощью туроператора дозвониться до Шалико по номеру телефона, который он оставил. Не удалось.

Следом за Елигулашвили отъехала из «Романтики» и Таня Рязанова. Развелась с мужем. По профессии музыкант, он руководил каким-то молодёжным оркестром. У него частенько бывали ночные репетиции. Нам, её подругам, они казались подозрительными, но Татьяна свято верила мужу. Как выяснилось, напрасно. Расстались они мирно. Муж остался с новой женой в двушке в «Романтике», а Таня с сыном переехала в меньшую двушку бывшей свекрови. Там я её часто навещала, она продолжала снабжать меня книжками на английском языке из своей библиотеки. Она уже стала директором курсов по изучению иностранных языков, что и неудивительно при её энергии и организованности. Высокая, довольно полная, хорошо одевавшаяся, всегда ухоженная, с ярким макияжем, к тому же неунывающая, громкоголосая и за словом в карман не лезущая, она была практичным человеком, крепко стоящим на земле. И при этом увлекалась сентиментальными женскими романами. Любимой её книгой была «Джейн Эйр».

Онкологическое заболевание у Тани обнаружили, наверное, в 2007 году. Прооперировали в Центральной клинической больнице, где лечат нашу так называемую элиту. Все хлопоты о лечении взял на себя её состоятельный сын. Химиотерапию не делали. Уверили, что за границы поражённого органа опухоль не проросла. Однако через два года, видимо, дали знать о себе множественные метастазы, стали отекать и распухать ноги до разрывов кожи. Таня по телефону мне со смехом рассказывала, что она придумала привязывать к ногам детские памперсы, поразив своей изобретательностью онколога. Я, обмерев, молча недоумевала, что это: неистребимый Танин оптимизм или непонимание близости конца? Разговор этот был 1 марта 2010 года, в день ее рождения, а спустя два месяца, 9 мая, её не стало.

Наташа Добровольская тоже через два года после нас отъехала из «Романтики». Они с мужем купили двухкомнатную квартиру большего размера и лучшей планировки, чем прежняя, и близко от метро. Наташа и её муж окончили МГУ, географический факультет. К сожалению, мужа её уже нет на свете. Наташа многие годы проработала в области охраны окружающей среды сначала в Госкомгидромете (в международном отделе), а потом в американском посольстве в Москве, т. к. свободно владеет английским языком. Сейчас она на пенсии. Добрый и интересный человек: искренняя, открытая, эмоциональная, любит классическую музыку, часто бывает в консерватории и других концертных залах, в театрах, много читает, путешествует. Самое удивительное, что она уже в пенсионном возрасте начала брать уроки живописи и писать акварели – светлые, лирические пейзажи. Написала их множество. Живёт полной, разнообразной и интересной жизнью. Её сын, тоже окончивший географический факультет МГУ, успешный бизнесмен, учредил на кафедре океанологии две стипендии имени своего деда Добровольского – известного океанолога.

Наша новая квартира, как оказалось, не лучший вариант: из четырёх комнат две были проходными, одна комната – в форме трапеции, маленькая кухня в шесть с половиной квадратных метров. Но по сравнению с нашей прежней квартирой это были хоромы. Дети катались по квартире на велосипеде. Стало легче материально, во-первых, потому что я, отсидев с Пашей год в декретном отпуске, пошла на работу, во-вторых, защитив диссертацию, как и муж, стала получать 175 рублей, в-третьих, платили за квартиру в два раза меньше, т. к. это был не кооператив.

В том же году 1 сентября старший сын Илья пошёл в первый класс. Отдали мы его в интернат с изучением хинди. Такой вариант предложила ещё одна подруга из «Романтики», Тамара Сухова, убедив нас в том, что хороший интернат лучше плохой школы, какой она считала ближайшую школу. Объехав несколько московских интернатов с изучением иностранных языков, решила, что это один из лучших.

Тамара, по профессии гидростроитель, после окончания института работала на строительстве гидроэлектростанции на реке Зея. Там познакомилась с китайцем, перебежавшим в Советский Союз во время Культурной революции в Китае. Поженились. Рожать ребёнка Тамара приехала в Москву. Её дочка Лидочка была ровесницей Илюши. Когда ей было пять месяцев, из Зеи пришло сообщение, что муж Тамары пропал. Видели, что ушёл из дома при полном параде – и как в Зею канул. Тамару вызывали в милицию. А что она могла знать, когда последние полгода жила в Москве, исправно получая от мужа письма и деньги? Для себя она решила, не делясь своими соображениями со следствием, что он или был китайским шпионом, или стал жертвой разборок среди местных китайцев, которые кардинально расходились в отношении происходящих в то время в Китае событий. Жизнь с мужем-китайцем убедила Тамару в том, что истинные помыслы китайцев угадать чрезвычайно трудно, практически невозможно. Они их тщательно скрывают от окружающих. Она удивительно стойко переносила потерю мужа. Надеялась, что он жив и где-то существует. Убедила себя в этом. Возможно, так оно и было.

Во внешности Лиды явственно проглядывали китайские гены. Я спросила Тамару, почему она не отдаст её в интернат с китайским языком.

– С Лидиной китайской физиономией из неё непременно шпионку сделают. Нет уж, не надо, – ответила Тамара.

Тамару отличали философское отношение к жизни и страсть к обобщениям при полной житейской непрактичности. Когда наши дети были ещё в колясках, я нередко гуляла вместе с матерью Тамары, которая, катая коляску с маленькой внучкой, однажды высказала свою сокровенную мечту:

– Мне бы только Лидочку дорастить до того возраста, когда она мать в свои руки возьмёт.

Лида росла независимой, даже своевольной, создавая в подростковом возрасте проблемы маме. Энергия из неё хлестала через край. Тамара относилась к этому философски и, видимо, была права. Лида выросла. В девяностые годы уехала в Австрию. Работала официанткой, выучила язык, окончила какие-то курсы, получила профессию. Вышла замуж за австрийца, родила двух детей: девочку и мальчика. Квартиру в «Романтике» продали. Тамара переехала к дочери в Вену. Брак Лиды с первым мужем распался: тот выпивал. Сейчас у неё другой муж, достаточно состоятельный. Живут они в хорошем доме, вместе работают. Дети симпатичные. Дочь, умница, знает немецкий, русский, английский, французский языки. Ей удаётся всё, за что бы она ни бралась. Окончила Сорбонну, она – бакалавр. Год работала в музее в Ереване. Получила грант на прохождение магистратуры в Италии, в Сиене. Много путешествует. Сын Тамары тоже с отличием окончил школу. Учится в университете. Лида прекрасно выглядит: стройная, энергичная, оптимистичная, всё время приобретает новые знания, вернулась к изучению хинди, мечтает о научной карьере. Тамара в надёжных руках дочери.

Не мною первой замечено, что время обладает способностью сжиматься и растягиваться в зависимости от насыщенности событиями. Так и периоды моей жизни в воспоминаниях имеют разную продолжительность, не совпадающую с их реальной длительностью. Период пребывания в студии П.М. Ершова, занявший всего около четырёх лет, но сыгравший важную роль в моей жизни и во многом определивший её, мне кажется длинным-длинным и окрашенным в радужные тона. Пять лет жизни в общежитии кажутся мне короткими и не очень интересными: работа, по вечерам учёба в институте, романы, после которых оставался недоумённый вопрос к себе: «Где с самого начала были мои глаза, а главное, мозги?» Это время вспоминается в каком-то блёклом цвете, хотя тогда таким не казалось. Следующий период – семь лет жизни в «Романтике» – тоже в памяти длится дольше этих лет и окрашен в светлые тона из-за всего описанного выше. Чем старше, тем быстрее бег времени, и последний, сорокалетний период, в моём восприятии сильно сжат. Он разноцветный, но много чёрных полос – потерь близких и друзей. Писать о них тяжело, поэтому напишу о самых главных событиях.

Итак, в конце лета 1978 года я вышла на работу после декретного отпуска, будучи уже кандидатом наук. Меня ждала рутинная работа по хозяйственным договорам. В советские времена выбить лишнюю ставку для лаборатории было делом совершенно невероятным. Оно решалось в очень высоких инстанциях. Наиболее реальным выходом было заключение хозяйственных договоров со ставочным фондом. На ставках по договору с Министерством нефтехимии, а конкретно, с Институтом сланцев (г. Кохтла-Ярве в Эстонии), в отделе работало шестнадцать человек, которые в основном занимались своей научной работой, не имеющей отношения к предмету договора, а отдуваться за всех приходилось двум-трём сотрудникам, в том числе и мне. Договор надо было постоянно поддерживать, иначе сотрудники оказались бы на улице, что и случилось после распада Советского Союза. Тогда с большим трудом удалось преобразовать ставки по договорам в постоянные ставки онкоцентра. В 1978 году вероятность такой драматической развязки никому не могла прийти в голову.

Я ездила в командировки в Кохтла-Ярве, где в Институте сланцев работали русские и эстонцы и где неожиданно обнаружился выпускник нашей школы Николай Куташов, заведовавший отделом. Отношения с нашими работодателями были дружескими – там работали симпатичные люди. В одну из моих командировок не оказалось места в гостинице, и на ночь меня приютила эстонская семья: научный сотрудник института и его жена. Оказали мне тёплый приём, мы очень мило провели вечер.

Как-то раз моя командировка пришлась на юбилей этого института, который отмечали на выездном заседании Учёного совета в институтской бане на берегу Псковского озера и куда сотрудники с песнями прибыли на институтских автобусах. В большом предбаннике, где были расставлены столы буквой «Г», а по стенам развешаны диаграммы, научные сотрудники сели за столы с закуской. Прослушали доклады, оживлённо, по-деловому и с юмором их обсудили, после чего приступили к застолью с домашним пивом, а потом дружно пошли париться. (Накануне меня предупредили, чтобы я захватила купальник.) После парилки бухались в холоднющую воду Псковского озера. К сожалению, как следует из материалов, размещённых в Интернете, сейчас от этого некогда ведущего в сланцевой отрасли института мало что осталось.

Одна командировка запомнилась посещением женского Пюхтинского монастыря, красивого, с ухоженной территорией и монашками, среди которых были совсем юные девушки. В Эстонии меня поразили аккуратные пашни, по периметру обложенные собранными с них булыжниками, и то, как эстонцы складывают дрова: не обычными поленницами, а в виде высоких круглых башен, которые смотрятся украшением дворов. Такие поленницы-башни были и на территории монастыря. Потом на даче своей подруги я даже попыталась сложить такую башню, но, достигнув метра высоты, она развалилась. Теперь я знаю из Интернета, что есть секрет кладки таких башен.

Удручающее впечатление марсианского пейзажа произвели на меня отвалы шлама, остающегося после переработки сланца. Дожди вымывают из них остатки смолы, которые бурыми ручьями стекают в ближайшую реку и далее в Балтийское море. Пыль с высохших отвалов, пока они не обрастут травой, ветер разносит по округе. Кажется, проблема с ними не решена до сих пор.

Работа по хоздоговору никакого исследовательского интереса для меня не представляла, поэтому я озадачилась поисками темы для продолжения научной работы. Шефу было не до меня. Он был озабочен подготовкой к двухгодичной поездке на Кубу для работы в институте радиологии, где работали онкологи. Научные сотрудники грезили о работе за границей, выгодной в материальном отношении, т. к. по месту основной работы сохранялось шестьдесят процентов зарплаты, а за границей платили местной валютой и чеками, которые народ по приезде отоваривал в магазинах «Берёзка». Как говорили знающие люди, за год работы на Кубе можно было заработать на машину «Жигули» или даже «Волгу», а главное, купить их, что для рядового советского гражданина было непростым делом.

Поскольку я занималась изучением канцерогенов в окружающей среде, то решила продолжить работу в той же области, но выйти на океанские просторы, а именно, заняться изучением полициклических ароматических углеводородов в морской биоте. Почитала литературу, послушала доклады на симпозиуме по загрязнению морской среды, завязала контакты с Государственным институтом океанографии в Москве, а также с такими же институтами в Батуми и Мурманске, составила план работы и показала Льву Манусовичу Шабаду, который его одобрил, сказав: «Я вам завидую: интересная работа, и вы ещё такая молодая!» Научных сотрудников в Москве, Батуми и Мурманске заинтересовала совместная работа, и она активно началась. Мне привозили и присылали пробы разных гидробионтов, которые я анализировала. Летом съездила в командировку в НИИ морского рыбного хозяйства и океанографии в Батуми, где днём работала, а после работы плавала в море, благо гостиница, в которой я остановилась, была недалеко от пляжа. Коллеги из института, оказавшиеся симпатичными людьми, мне строго наказали в номере запираться на ключ и ни в коем случае никому не открывать дверь. Несмотря на эту местную специфику, командировка оказалась интересной, полезной и приятной.

Мне, конечно, больше грела душу командировка не к Чёрному, а к Баренцевому морю в Полярный научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии им. Н.М. Книповича (ПИНРО), который находился в Мурманске, где жили мама и сестра. У ПИНРО было собственное ледокольное научно-исследовательское судно, которое могло плавать в высоких широтах, не страшась льдов. Там я узнала много нового и интересного для себя. В ПИНРО был большой макет земной поверхности со всеми горами и впадинами, в том числе и дна Мирового океана, скрытого под водой. География суши хорошо знакома по картам, а вот ландшафт морского дна потряс меня разнообразием и перепадами глубин. Высокий горный хребет идёт посередине Атлантического океана с севера на юг. Плоское дно относительно неглубокого Баренцева моря прорезает широкое русло реки с притоками. К западу от линии «Норвегия – остров Медвежий» идёт резкий обрыв дна в глубину, куда впадает эта древняя река. Значит, в какие-то неведомо далёкие геологические эпохи дно Баренцева моря было сушей? Трудно представить! К несчастью, позднее в ПИНРО случился пожар, и этот потрясший моё воображение макет погиб.

Тем временем шеф уехал на два года на Кубу, откуда слал пробы, которые надо было анализировать, что я и делала, т. к. там не было спектрофотометра для анализа содержания бенз(а)пирена в объектах окружающей среды. Возвратившись, обнаружил, что сотрудник, которого он оставил вместо себя и планировал отправить на Кубу заместить освободившееся место, фактически не выполнял возложенные на него обязанности. Тот посчитал, что его поездка на Кубу – дело решённое и форсировал строительство своей дачи. Шефа по приезде, по-видимому, это настолько возмутило, что он решил направить на Кубу меня в качестве вознаграждения за работу. Такое решение привело в изумление всех, кто в какой-то мере был причастен к отправке специалистов в длительные зарубежные командировки. Сразу вспомнили, что я многодетная мать и как это можно отправить меня на такой длительный срок?! Оторвать на два года от семьи? Невозможно! Отправить с таким колхозом на Кубу? Тем более невозможно! Что скажут в райкоме: более подходящей кандидатуры во всём онкоцентре не нашлось?! Надо сказать спасибо шефу, который проявил невероятное упорство и добился возможности командировки сроком на полгода. Оформление растянулось почти на два года. За меня поручились шеф, свекровь, свёкор и муж. Коллега моего мужа – член парткома онкоцентра – клятвенно подтвердила в парткоме железобетонную моральную устойчивость Валеры. Шеф поручился за меня перед начальником первого отдела онкоцентра, свекровь – перед международным отделом онкоцентра, свёкор, бывший членом партийной комиссии райкома, – перед секретарём райкома партии. Муж дал письменное согласие в учреждении, отвечавшем за командировки в Государственном комитете экономических связей (ГКЭС) стран СЭВ, кажется, он так назывался. Словом, чиновники огородили себя от ответственности за меня со всех сторон. Видимо, на всякий пожарный случай.

В апреле 1983 года я прилетела в Гавану. В Москве бывавшие там люди проинструктировали меня, какие вещи взять с собой. Те, что на Кубе или дороги, или вообще не купить. Я везла электрический чайник, небольшой вентилятор, кое-какую металлическую утварь, понижающий трансформатор (на Кубе напряжение 127 ватт), в возможном количестве флаконы одеколона и блоки кубинских сигарет – для раздачи в качестве чаевых обслуживающему персоналу. Словом, мои с виду небольшие два чемодана можно было с трудом оторвать от земли.

Всех прибывающих на Кубу советских специалистов сначала селили в Старой Гаване в гостинице «Линкольн» – перевалочный пункт, бывший дом свиданий, куда специалистов из стран народной демократий не селили. Их размещали в более приличных местах. В «Линкольне» воду (только холодную) давали на два часа днём, когда работающие специалисты (я, например) были на работе. Приходилось договариваться с горничной, чтобы она в моё отсутствие набирала ванну воды для всех бытовых нужд. Оплачивалась эта услуга привезёнными из Москвы сигаретами или одеколоном. Ни холодильника, никаких других электроприборов в номерах не было. Это и понятно, учитывая предысторию этого, когда-то, можно предполагать, злачного места. Я к этим неудобствам относилась спокойно, т. к. обедала на работе, завтракала и ужинала йогуртами, а вот семьям с детьми, коих было немало, думаю, в этих условиях приходилось непросто. Естественно, постирушки устраивать приходилось каждый день, а мыться – как минимум два раза в день. У кубинцев человек в несвежей одежде, а хуже того – пахнущий пóтом, вызывает всеобщее презрение. Примерно через месяц переселяли в освободившиеся помещения в других гостиницах или в коттеджи в Новой Гаване.

Старая Гавана – исторический район, застроенный домами в колониальном стиле, густо населённый людьми, по моим впечатлениям, невысокого социально-экономического статуса. Проще говоря, бедными, в большинстве своём чернокожими, или мулатами, как их называют на Кубе. В парадной части Старой Гаваны расположены исторические здания, театр, старый порт, табачная фабрика, точная копия здания Конгресса США, любимое кафе Хемингуэя «Эль Флоридита». Новая Гавана застроена современными административными зданиями, гостиницами, коттеджами и виллами, в которых до революции проживали зажиточные люди, после неё покинувшие Кубу. Были явно пустовавшие богатые виллы в китайском стиле с загнутыми черепичными крышами. Как рассказывали кубинцы, до революции на Кубе было много китайцев. Они владели всеми прачечными и химчистками, а после революции быстренько слиняли с Кубы. По моим наблюдениям, в Новой Гаване обосновались интеллигенция, чиновники и прочие лица, каких можно отнести к среднему классу.

В конце мая меня переселили в большую многоэтажную гостиницу «Сьерра Маэстра», где были не номера, а апартаменты – квартиры. Гостиница стоит в Новой Гаване на берегу моря, в её внутреннем дворе два бассейна с морской водой: поменьше – для детей, побольше – для взрослых. Апартамент, в который поселили меня, состоял из трёх спален, большой гостиной, кухни и двух санузлов. Одна соседка была из Москвы, Эмма Александровна, полная дама сорока шести лет, незамужняя. Она трудилась на ниве школьного образования, но не учителем, а чиновником. Работала в министерстве просвещения. Другая соседка, Людмила, сорока трёх лет, киевлянка, высокая стройная эффектная разведённая женщина, у которой в Киеве осталась замужняя дочь – студентка. У Люды заканчивался второй двухлетний срок пребывания на Кубе. Чем она конкретно занималась, трудно было понять, т. к. о работе она почти ничего не говорила. Её интересы главным образом были сосредоточены на магазинах и бурной личной жизни. Кажется, она просвещала кубинцев в области истории КПСС. Надо сказать, на Кубе была большая группа украинских специалистов, в основном бойцов идеологического фронта. Люда часто устраивала сборища земляков в нашем апартаменте. У неё была куча подруг – наших соотечественниц, вышедших замуж за кубинцев и живших в Гаване. Они тоже часто бывали у нас в гостях. Так что скучать не приходилось. В середине июля Люда в сопровождении немыслимого количества багажа (а большую его часть она уже отправила пароходом в Одессу) отбыла на родину. Её место заняла молодая симпатичная москвичка, работавшая в скромной должности секретаря-машинистки. Наша квартирная жизнь приобрела спокойный характер.

Утром, рано встав, я шла плавать в море, потом душ, завтрак. В восемь часов за мной приходила машина «Волга» и отвозила на работу, в пять часов возвращала домой. Если в бытовом отношении никаких проблем не было, то на работе они были. Дело в том, что я приехала передавать кубинцам опыт анализа проб из объектов окружающей среды на содержание канцерогенов, а необходимого оборудования для этого не было. В соседнем институте гигиены нашёлся довольно примитивный спектрофлюориметр, что-то похожее обнаружилось в научном центре, который находился за пределами Гаваны. И всё! В обоих учреждениях нам давали ограниченное время для работы. Так что обучение проходило, можно сказать, на пальцах и по картинкам спектрограмм соединений, которые надо бы анализировать. Что я могла сделать в такой ситуации? Написала методику определения для кубинцев, которую переводчица нашей группы медиков перевела на испанский язык. Помогала трём кубинкам – сотрудницам лаборатории, которые отсутствием нормальной работы вовсе не тяготились, составлять какие-то научные программы. Уже не помню, что ещё конкретно делала, но на исходе командировки вполне успешно отчиталась о проделанной работе на совещании группы медиков, к которой я относилась.

Отправляясь на Кубу, я ни словечка не знала по-испански. Соответствующие инстанции посчитали, что нет смысла учить меня ему, поскольку я командирована всего на полгода, а для научного общения мне хватит моего английского. Первые слова, которые я выучила, помимо приветствий, были числительные. Это и понятно: надо назвать портье номер своей комнаты, номер этажа лифтёру, как-то объясниться в магазине. У меня был русско-испанский разговорник, по которому я пыталась выучить наиболее обиходные фразы. Задать заученный вопрос: например, как проехать куда-то, – я могла, а вот понять ответ желающих помочь мне кубинцев… С этим были большие проблемы, и поначалу я попадала в сложные ситуации, иногда забавные. Недели через две после моего появления на Кубе в Гавану с концертами приехала Эдита Пьеха. Вся советская диаспора, и, надо сказать, только она, на них и повалила. Концерты проходили в Национальном театре. Я туда отправилась, по дороге спрашивая прохожих, как к нему проехать. Понять ничего не могла и двигалась как заяц, который, убегая, меняет направления и путает следы. Наконец повстречала двух симпатичных молодых людей, говорящих по-английски. Один из них оказался учителем английского языка. Они проводили меня до нужной автобусной остановки, посадили на автобус, идущий в сторону театра, и сказали, чтобы я сошла на четвёртой остановке. Еду и считаю остановки. Приближаясь к четвёртой, спрашиваю рядом стоящих пассажиров: «Это Национальный театр?» Отвечают: «Нет». На следующей то же самое. И так несколько остановок подряд. Этим я так достала пассажиров, что при приближении к очередной остановке весь автобус хором объявил: «Национальный театр!» Я выскочила и стою в растерянности. Вдруг слышу за спиной хор: «Компаньера!» Оглядываюсь. Пол-автобуса высунулось из окон и указывает мне: «Национальный театр там!»

На работе с общением было проще. С коллегами в лаборатории говорила на английском языке. Одна из секретарей директора института по имени Ревека – переводчица – хорошо знала русский язык. С ней у меня сложился производственный тандем: я правила её переводы с испанского на русский язык, которые она делала по поручению дирекции, а она переводила на испанский то, что нужно было мне донести до коллег. В соседней лаборатории работал симпатичный колумбиец Альваро, окончивший биологический факультет МГУ. Во время учёбы женился на русской, говорил по-русски без акцента. Жена не захотела ехать с ним на Кубу. Они развелись, а здесь он женился на кубинке. А ещё в институте обнаружился сотрудник, несколько лет проработавший в нашем онкоцентре в одной из экспериментальных лабораторий и тоже говоривший по-русски. В разговоре с ним выяснилось, что он был знаком с моим мужем. Эти люди помогали мне в общении на работе. Кроме того, раз в неделю мне давали переводчицу из нашей группы медиков, которая тоже делала необходимые переводы. Ревека подарила мне русский учебник испанского языка для студентов первого курса института иностранных языков. Очень понятный учебник для начинающих учить испанский с нуля. За время пребывания на Кубе я его проштудировала. Пока ехала на работу, в машине вслух спрягала глаголы, а шофёр Хосе меня поправлял. Вскоре я вполне сносно с ним объяснялась. Коллеги-кубинки надо мной подшучивали: «Шофёр, конечно, тот ещё учитель!» Но со мной стала происходить интересная вещь: в разговоре быстрее находились испанские слова, чем английские, из-за чего мои кубинки стали подозревать, что я просто скрываю знание испанского. Постоянно находясь в языковой среде, к концу командировки я уже многое понимала и могла объясниться. Во всяком случае, когда мы с соседкой Людмилой ходили по магазинам, то объяснялась с продавцами я, а не она, окончившая курсы испанского языка и четыре года прожившая на Кубе. В последующие годы за ненадобностью испанский из меня постепенно выветрился, но совершенно неожиданно во время турпоездки по Италии в 2008 году, когда официант в кафе спросил по-итальянски, понравилась ли нам еда, к своему удивлению, я поняла и ответила по-испански, что да, мясо нам понравилось. Тут пришла очередь удивляться итальянцу: «О! Синьора говорит по-итальянски?!» В 2012 году я была вместе с золовкой Ниной в туристической поездке по Испании. В памяти стали всплывать давно забытые испанские слова. В одном городе вечером мы с ней заблудились, и только мой хилый испанский помог найти дорогу к нашему отелю. Я пожалела, что от испанского у меня остались одни ошмётки.

Но вернусь в рассказе в 1983 год на Кубу. Отношение коллег-кубинок ко мне, по моим ощущениям, было доброжелательным. Из соседних лабораторий часто сбегáли подопытные мыши и оказывались в нашей комнате. Мои кубинки боялись их до поросячьего визга. Разбираться с этими мышами приходилось мне, что, возможно, повышало мой авторитет. Кубинки были большими любительницами поболтать. Конечно, мы обсуждали текущие события, яркие персоналии. Я заметила, что в высказываниях на счёт Фиделя Кастро они, да и другие кубинцы, были достаточно осторожны, и у них не наблюдалось безоглядного обожания его. У меня с кубинцами обнаружилось разное понимание женской привлекательности. Оказалось, тех женщин, которых я находила привлекательными, кубинцы таковыми не считали. Часто на улицах днём, в магазинах, кинотеатре вечером можно было встретить женщин в бигуди, покрытых косынкой, из-под которой одна штука обязательно выглядывала. Вскоре после того, как я приступила к работе, меня представили заместителю директора института – немолодой даме, профессору, свободно говорившей по-английски. Меня поразило то, что в рабочее время на голове у неё тоже красовались бигуди. Как мне объяснили, это делается для того, чтобы вечером, а особенно ночью, предстать перед любимым человеком во всей красе. Правда, говорили, что Фидель запретил появляться в бигуди на торжественных собраниях, особенно в президиуме, что тоже, оказывается, раньше бывало.

Что касается меня, то незнакомые кубинцы нередко принимали меня за немку. Портье в «Сьерра Маэстро» называл меня «синьора демократика». Коллеги-кубинки сразу отметили отсутствие серёжек в моих ушах. Как? Женщина без серёжек?! Это недопустимо! На Кубе девочкам прокалывают уши, когда они ещё и ходить-то не умеют. Я сказала, что серьги мне не идут. «Такого быть не может!» – заверили они. Под конец моей командировки они мне подарили серьги-пусеты в виде позолоченных шариков, отвели в процедурную комнату, где медсестра ловко проколола мне уши и вставила подаренные серьги. С тех пор ношу серьги.

Помимо работы для советских специалистов существовала культурная программа. В воскресные и праздничные дни, а мы не работали в кубинские и советские праздники, нам устраивали различные экскурсии в наиболее интересные места Гаваны и за её пределами. Однажды нашу группу медиков повезли на фабрику по производству мороженого, которое на Кубе очень вкусное. Фабрику давно основал, кажется, француз. Кубинцы сохраняют рецептуру и качество. Нам предложили мороженое в неограниченном количестве. К удивлению работников фабрики, мы, в отличие от других советских групп, жадности не проявили.

Экскурсия на табачную фабрику, где делают знаменитые на весь мир гаванские сигары, не подтвердила миф о том, что их скручивают прекрасные мулатки на своих бёдрах. Да, мулатки, но не сказать, что все они прекрасные. Обычные. Скатывают, но не на бедре, а на столе. Там же делают хорошие кубинские сигареты при строгом контроле качества. Для этого большое помещение на фабрике отведено под курительные машины. Ещё один вредный продукт высокого качества есть на Кубе – пиво разных марок. Пиво мы пробовали в кафе, которое является достопримечательностью Старой Гаваны. Его стены испещрены автографами всемирно известных людей, побывавших в нём. Кафе в Гаване отличаются друг от друга оригинальностью оформления, концертными программами. Например, «Тропикана» славится на весь белый свет своим варьете. Танцовщицы в нем – юные красивые девочки, удивительно тоненькие, но не тощие, изящные, очень профессиональные. Фантастические костюмы их прелестей не скрывают. Зрители сидят за столами, потягивая ром, разведённый освежающим напитком – рефреской – со льдом. Ром – удовольствие дорогое, поэтому кубинцы разводят его рефреской почти до гомеопатических концентраций. Одну бутылку компания растягивает на весь вечер. Вообще, я кубинцев пьяных не видела. Они очень любят коктейли с ромом, особенно «Мохито»: ром, сок лайма, сахар, газировка, мята. Но мне больше нравился «Дайкири»: ром, сок лайма, сахар и взбитый в пену лёд. Так что я существенно обогатила свои вкусовые ощущения и скудные познания по части алкоголя.

Незабываема была поездка на Варадеро. Нас поселили в хорошем отеле. Бирюзовое море, потрясающей прозрачности вода, дивный пляж. Главное, на дне нет морских ежей, которыми усеяно морское дно у гостиницы «Сьерра Маэстра». Наступишь на них ногой – мало не покажется. Поэтому народ там купался даже не в резиновых тапочках, которые легко прокалывали ежи, а в кедах. Плавать же на Варадеро было сплошным удовольствием, а поздно вечером в темноте – даже забавным занятием. Тело облепляют микроскопические рачки, не видимые днём, но светящиеся вечером. Плывёшь, светясь, и от тебя тянется флюоресцирующий след. К нашему удивлению, многие кубинцы предпочитали морю купание в открытых бассейнах, которые есть при каждом отеле. Море в двух шагах, а они плещутся в бассейне, где куча народу!

Большое впечатление на меня произвёл карнавал, который состоялся в Гаване в августе. При подготовке карнавала первым делом вдоль набережной, длина которой три километра, ставят и подсоединяют к городской канализации туалеты, т. к. зрители во время карнавала обильно потребляют пиво. Потом ставят трибуны для зрителей. Карнавальная процессия движется по набережной, по которой мощные тягачи везут платформы – карросы. Каждая карроса имеет оригинальное оформление, на фоне которого разыгрывается соответствующее ему действо. Исполняют его, танцуя, девушки в феерических костюмах. Между карросами идут музыканты и танцоры в карнавальных костюмах. Играют, танцуют, поют. Очень шумно и весело. Публика тоже бурно веселится. Нарядно одетые малышки смешно пытаются подражать танцовщицам на карросах. И так три вечера подряд. Коллеги-кубинки несколько понизили градус моего восторга:

– Теперешние карнавалы гораздо хуже прежних. Раньше на карросы допускались только красивые девушки, а теперь на них лезет бог знает кто: старые и некрасивые девицы!

Мне так не показалось, но им, наверное, было с чем сравнивать.

Другим заметным событием, которое случилось в моё пребывание на Кубе и в котором принимали участие наши медики, работающие в Гаване, был Всемирный медицинский конгресс под девизом «Здоровье для всех к 2000 году». Сейчас, когда далеко позади 2000 год, ясно, насколько наивны были устроители конгресса, забабахав такой лозунг. В 1983 году так не казалось. Масштабное мероприятие, на которое народ приехал со всего света. Были многочисленные конференции, семинары, большая выставка медицинского оборудования, которую посетил Фидель Кастро. Его появление вызвало необыкновенный ажиотаж среди иностранных участников и посетителей выставки. Они, забыв о делах и побросав оборудование, понеслись смотреть на Фиделя. Вмиг его окружила громадная толпа.

Конгресс завершился грандиозным приёмом, устроенным для его участников в главном правительственном здании. В него мы проходили через кордоны охраны – высоких, мощных, красивых мулатов. В руках не разрешалось иметь ничего. Только женщинам были позволены маленькие сумочки типа косметичек. Огромный зал приёмов был красиво украшен живыми цветами, заставлен столами со всевозможными напитками разной степени градуса и немыслимыми закусками. Сказочное изобилие всего! Приём проходил в формате а-ля фуршет, народ ходил от стола к столу, весело и непринуждённо общаясь между собой. В разгар всеобщего оживления появился Фидель, произведя фурор. Двигаясь в окружавшей его толпе по залу, подошёл к группе советских медиков. Я оказалась на расстоянии вытянутой руки от него. В 1983 году Фиделю было 57 лет. Выглядел он значительно моложе своего возраста: высокий, статный, чистое, гладкое, с румянцем лицо. Производил неизгладимое впечатление: мощный, излучающий энергию и пышущий здоровьем человек!

В октябре моя командировка заканчивалась, и я была несказанно рада этому. Конечно, что греха таить, для меня она была своего рода отпуском. Стирала, готовила я не на всю семью, а только для себя. Никаких проблем с обеспечением продуктами, как в ту пору на родине, не было. Для иностранцев были отдельные магазины, где было всё: мясные продукты высокого качества, разные овощи и экзотические фрукты. Ешь не хочу. Я впервые попробовала манго, авокадо, папайю. Тёплое море, интересные экскурсии, новые впечатления и люди. Но впечатлениями разного рода я уже насытилась и скучала по семье, волновалась за детей. Самой большой радостью были письма из дома.

В отличие от коллег-кубинок, меня тяготила неопределённость на работе, необходимость придумывать себе и им занятия при отсутствии нужного оборудования. Даже купание в море перестало приносить удовольствие. Однажды я плавала с маской. Плывёшь как в аквариуме: вокруг тебя множество рыбок невероятных цветов и раскрасок. Плывущий навстречу мужчина в маске предупредил меня:

– На дне у кафе кормится большая барракуда. Не испугайтесь.

Во внутреннем дворе гостиницы длинный каменный пирс выступал в море. На конце его было кафе. Вечером персонал выбрасывал в море остатки еды. Туда и приплывала всякая морская живность. Оказалось, прикормили барракуду. Насмотревших американских фильмов, которые показывали по кубинскому телевидению, об акулах-убийцах, барракудах, рвущих людей на куски, прочитав книгу «Убийцы моря», я плавала с ощущением постоянной опасности. Услышав предупреждение, рванула в противоположном направлении. Мало ли что в голову придёт непредсказуемой барракуде! Однажды в бассейн гостиницы, соединявшийся трубой с морем, заплыла мурена, у которой, как говорили, в высоком каменном парапете, обрамлявшем берег, была нора. Воду спустили, но мурена с ней не уплыла, а долго ползала по дну бассейна. Что и говорить, я с тоской вспоминала безопасные воды наших Чёрного и Азовского морей.

Было довольно тяжело переносить постоянную жару (тридцать пять градусов) и высокую влажность. Кожаная одежда, чемоданы покрывались плесенью. Одежду нельзя было вешать на металлические плечики. Они ржавели, и ржавчина навсегда отпечатывалась на одежде. Через пять минут после душа, который принимаешь два, а то три раза в день, опять пот ручьём. Одежда из натуральных тканей не спасала. Случались дожди. Это были не дожди, а тропические ливни, которые не освежали воздух, а насыщали его ещё большей влажностью. Ночь прохлады не приносила, несмотря на устраиваемый сквозняк и дующий прямо на меня вентилятор: жарко, влажно, москиты. В пять утра из подземного гаража гостиницы, выезд из которого был шестью этажами ниже прямо под окном моей комнаты, начинали выезжать грузовики, автобусы. Шум, крики водителей, как будто в ухо кричат, т. к. стёкол в окнах не было, вместо них деревянные жалюзи. Я не высыпалась, и постоянный недосып изматывал. Так что отъезда ждала как избавления от этого тропического рая.

Надо сказать, что кондиционеры в апартаментах были только у «белых» людей, каковыми были специалисты из стран народной демократии и наши чиновники, работавшие в аппарате ГКЭС. (Чиновники у нас во все времена были в приоритете.) Каждый специалист относился к определённой профессиональной группе. Я была в группе медиков, которых было человек двадцать. Над нами был свой начальник, сидевший в Министерстве здравоохранения Кубы. Каждой группе выделялся один день в месяц, когда специалисты могли отовариться продуктами и товарами в филиале магазина «Берёзка», который был при ГКЭС. Из продовольствия там были различные консервы и хороший алкоголь. Были высокого качества товары повседневного спроса, одежда, ткани. Я, например, там купила себе на блузки отечественный тончайший маркизет, который до этого на родине никогда не видела в продаже. Основную часть зарплаты нам переводили в чеки «Берёзки» с выдачей их на родине, а на Кубе мы получали довольно скромную зарплату. Опытные люди всю её тратили в этом магазине, затем перепродавая большую часть товаров кубинцам. Те при существующей карточной системе хватали любые товары. Так вот, специалисты могли отовариться в этом магазине только раз в месяц, а чиновники ГКЭС – каждый день. Этим активно пользовались их жёны, постоянно и беззастенчиво спекулируя.

За неделю до отъезда меня освободили от работы, т. е. за труды дали недельный отпуск. В это время в Гавану с женой и шестилетним сыном приехал врач, проработавший два года в Сантьяго-де-Куба и отбывавший на родину вместе со мной. Чиновники из Министерства здравоохранения Кубы организовали нам поездку на несколько дней в Варадеро, экскурсии в горы, в сад орхидей. Кормили за государственный счёт в хороших ресторанах. Поскольку двое кубинских чиновников и руководитель нашей группы медиков повсюду сопровождали нас, то для них это тоже был приятный отдых на халяву. Прощальный ужин был в ресторане, который находился в парке имени Ленина, за пределами Гаваны. Тогда это был шикарный ресторан. Никакого варьете и громобойного оркестра, пианист негромко играл классическую музыку, прохлада от кондиционера и поэтому необыкновенный запах каких-то экзотических крупных белых цветов. (На Кубе цветы, деревья, даже духи́ не пахнут, потому что при высокой температуре эфирные масла мгновенно испаряются.) Перед ужином в баре подали аперитив, к нему устрицы. Прямо как в западных романах: аперитив, устрицы! Из-за своей серости я ни то ни другое по достоинству не оценила. Аперитив был с запахом аниса. Сразу вспомнились аптечные нашатырно-анисовые капли. Устрицы я тут же отдала желающим, так как их запах живо напомнил запах мидий, которые я в большом количестве анализировала на содержание канцерогенов. Он тогда меня до тошноты достал! Далее был впечатляющий ужин в отдельном кабинете. После мясного блюда подали лангуста. По запаху и вкусу это рак, а это и есть морской рак, только речные раки нежнее и вкуснее. В конце ужина к кофе всем поднесли по фирменной кубинской сигаре, которую я привезла в подарок знакомому – заядлому курильщику. Вот таким аккордом завершилась моя командировка на Кубу.

Я вернулась в Москву в середине октября. Обратная адаптация к московской жизни проходила у меня значительно сложнее и дольше, чем к кубинской. Постоянно серое облачное небо после яркого солнца Кубы, промозглая холодная погода. Это ли или то, что из довольно беззаботного курортного существования я сразу окунулась в повседневный быт большой семьи со всеми обязанностями и проблемами, от которых успела отвыкнуть, только меня накрыло состояние, близкое к депрессии. Раздражительность, слабость такая, как будто из меня воздух выкачали. Иногда раздражение прорывалась, но надо было держать себя в руках. Муж и дети не виноваты, они без меня полгода продержались. Сыну Лёше – второкласснику – приходилось через день, когда у Валеры врачебный приём был во второй половине дня, после школы забирать младшего брата Пашу из детского сада, кормить ужином. Лёша с большим облегчением сдал вахту:

– Мама, как хорошо, что ты приехала, – я так устал!

У меня был месяц отпуска, в течение которого мне кое-как удалось собрать себя в кучку. После окончания отпуска вышла на работу в должности старшего научного сотрудника.