Я вливаюсь в толпу, которая больше не обращает внимания на меня – на Мёрси, девочку-чудотворицу. Я лишь еще одно тело, зажатое среди других тел, которые пытаются прорваться к выходу, на свободу.
На улице холод щиплет щеки, а каждый глоток воздуха причиняет боль, потому что он ледяной. Я не сразу понимаю, почему все кучей, как муравьи, ринулись к воротам. Но потом замечаю кое-где черных муравьев большого размера. Это полицейские в форме. Один держит какую-то штуку у рта и говорит в нее голосом, как у робота:
– Это незаконное религиозное собрание, на которое не было дано разрешения. Разойдитесь немедленно…
Слышится ропот недовольных голосов, потому что многие не хотят расходиться. Кто-то хочет купить Библию, кто-то – исцелиться, кто-то ждет общей молитвы у гигантского креста, назначенной на четыре часа. Монро сказал, что ожидаются чудеса, эпилептические припадки и тому подобные явления, которые вызывает Святой Дух, когда он нисходит. Бывает, люди валятся наземь замертво. По-моему, Монро предвкушал все эти «явления».
Я вижу, что Нико идет мне навстречу. Я так рада снова видеть его, что готова прямо у всех на глазах обнять и расцеловать. По правде говоря, мне хочется этого с восьми лет, так что в этом нет ничего нового. Нико сам, наяву обнимает меня, и у меня кружится голова, когда я чувствую его руку, сильную, как у мужчины. Я мечтала об этом столько лет.
– Быстрей, – говорит он. – Тебя тут раздавят, Кармел. Люди сошли с ума.
Я киваю:
– Да, Нико.
Потому что мы с ним вдруг стали заодно, как влюбленные, и мы сообща принимаем решения.
Люди окружают полицейского с громкоговорителем, кто-то кидает в него камень, но промахивается, а он вынимает пистолет и начинает стрелять в воздух.
– Немедленно разойтись. Всем немедленно разойтись. Это незаконное сборище.
Кто-то из толпы кричит:
– Иисусу Христу тоже не давали разрешения. Что же, он после этого незаконный?
Толпа хохочет, освистывает полицейского, а некоторые молятся, глаза у них закатились и ничего не видят вокруг. Вид у полицейского становится испуганный, и я прекрасно понимаю, что он чувствует, потому что сама испугалась и не поверила своим глазам, когда в первый раз стала свидетелем говорения на других языках. Теперь, конечно, я не боюсь всех этих «явлений», они стали для меня обычным делом.
Я чувствую руку Нико на своей спине, и мой позвоночник в том месте трепещет и извивается, как змея.
– Давай, солнышко, я отведу тебя куда-нибудь, где безопасно.
Я киваю ему, и напирающая и толкающая толпа исчезает на миг, даже полицейский исчезает, потому что Нико назвал меня «солнышко».
– Вон туда. – Он хватает меня за руку и ведет к одной из палаток, которая растянута на тугих веревках, привязанных к колышкам. Мы присаживаемся на корточки между веревками, как в укрытии, но люди пинают нас ногами, чуть ли не опрокидываются на нас. Если честно, то сама я нашла бы убежище и получше, но ничего не говорю Нико, потому что я счастлива оттого, что он заботится обо мне, и готова просидеть тут целую вечность, чувствуя прикосновение его теплой груди к своей спине.
Мысли об укрытии вызывают в памяти домики хоббитов, которые я видела там, куда привез меня дедушка в первый раз.
– Я помню одно укрытие…
Я говорю так тихо, что Нико переспрашивает:
– Что?
Я поворачиваюсь к нему:
– Так, ерунда. Просто мне вспомнилось, как я пряталась однажды, когда была маленькая. Там был ряд маленьких домиков с дверцами, а в дверце круглое окошечко.
– Это было в таком месте, где держали бедняков?
– Вроде того.
– В Румынии тоже такие есть. Я видел, а мой дядя сказал, что людей запирали там и заставляли дробить камень. А поесть давали, только если осколки были такие мелкие, что пролезали в отверстие.
Не знаю, почему меня это так поразило.
– Так эти домики – тюрьма? Это не укрытия?
– Если ты о тех самых говоришь, то да. – Когда Нико произносит слова, его дыхание щекочет мне ухо.
И тут я замечаю дедушку.
– Что он делает?
Он кидается к полицейскому, к тому самому, который стрелял в воздух.
– Не надо, Додошка, уходи! – кричу я, хоть и понимаю, что это бесполезно, из-за шума он меня не услышит. Дедушка тянет полицейского за рукав, у него такой вид, словно он пытается что-то объяснить, и я, хоть убей меня, не понимаю, что он затеял.
– Додошка, не надо! – кричу я снова. – Иди к нам!
– Успокойся ты, все равно он тебя не слышит, – говорит Нико мне в ухо. – Он, наверное, объясняет, почему здесь собралось столько верующих, чтобы полиция оставила нас в покое.
– Нет, нет. Он бы не стал этого делать. Он дико боится полиции. Он готов на все, лишь бы не встречаться с ней.
Дедушка шарит глазами повсюду и в то же время дергает полицейского за рукав и что-то лепечет. Полицейский – огромный мускулистый мужчина – выпячивает подбородок и мясистой ручищей теребит рукоятку своего пистолета. Его светлые брови цвета песка сходятся все сильней и сильней, но дедушка не видит этого, он продолжает теребить полицейского и бормотать.
– Я боюсь за него. Чего он добивается?
Нико крепко обнимает меня.
