Глаза у меня начинают слипаться. Темное облако поднимается выше, зависает над головой Монро. Надувается, как шар, становится больше. Оно никуда не спешит. Я уверена, хоть и не вижу, что где-то там у него есть глаз, который вращается в разные стороны, неторопливо ощупывает все кругом, как луч прожектора. Это то самое облако, из больницы.
– Нельзя допускать безбожников в больницы, Деннис. Безбожники должны работать там, где им самое место, – в барах и казино.
– Мне нужно в туалет, – говорю я и слышу свой голос издалека, словно из соседней комнаты.
– Ступай, – произносит дедушка. Он откинулся на спинку красного стула и вытирает лицо платком.
Ноги у меня тяжелые, как будто к ним привязаны железные гири. На полпути я застываю. Я не знаю, куда идти – вперед или назад. Сзади у меня появилось другое лицо – лицо Мёрси, оно как будто приклеено к моей макушке, и она хочет идти в противоположную сторону, поэтому мы не двигаемся.
Я заставляю себя поднять ногу и сделать шаг в ту сторону, куда хочу я, и это так трудно, что мое лицо покрывается потом. Так, шаг за шагом, я добираюсь до туалета, закрываю за собой – за нами – дверь. Пластик на стене вокруг зеркала и на раковине блестит, словно покрыт бриллиантовыми каплями. Темно, горит только лампочка над зеркалом, которая освещает мое лицо. Бледное маленькое личико. Огромные глаза, как два булыжника. Рот – который так много может рассказать, но всегда молчит. Кармел исчезла. Я поворачиваюсь боком – нет, на макушке ее тоже нет, там только волосы. Из зеркала на меня смотрит Мёрси, это ее лицо. А там, в зале, темное облако караулит нас и ищет меня своим глазом-прожектором.
Оно хочет меня проглотить. Дедушка и пастор Монро тоже хотят. Они мечтают, чтобы Кармел превратилась в Мёрси. Чтобы две девочки стали одной.
– Прости, – заявляю я девочке в зеркале. – Но я хочу, чтобы Кармел вернулась сию же секунду.
Я начинаю говорить, и говорю очень горячо. Я должна успеть высказать все, пока не забыла:
–
Я замолкаю и оглядываюсь.
Я Кармел. Я тут одна, больше никого нет.
У моих новых книг по анатомии были блестящие, яркие обложки. Я сидела вместе с Люси на диване и искала в них сведения о ребенке, который рос у нее в животе.
– Смотри, смотри, – говорила я. – Вот пуповина. Видишь, как она прикрепляется.
Она удивленно водила пальцем по рисунку.
Перед УЗИ она призналась:
– Я не хочу знать, мальчик это или девочка.
Я не стала расспрашивать почему. Если честно, я вздохнула с облегчением, когда у них родился мальчик, Джек: упакованный в конверт шумный сгусток здоровья, сильных конечностей и рано прорезавшихся зубов. Я рассматривала крошечное личико в поисках каких-то знаков, словно он мог принести послание из того первичного бульона, из которого возник, из той невидимой страны, в которой зарождаются младенцы и исчезают маленькие девочки. Но я видела только еще большую тайну.
– У Люси нет близких родственников, – сказал Пол. – Так что, если ты будешь рядом, ей будет легче.
Теперь они включали меня в свою жизнь уже не по доброте, а по необходимости. В тот день я подрулила на своей потрепанной машинке, с баночкой крема календулы в ящике для перчаток. Голос Люси по телефону был полон отчаяния и паники.
– Слава богу, – встретила она меня. – Он плачет не переставая.
Джек лежал на полу на пеленальном матрасике, в комнате пахло болезнью.
– Сними с него подгузник и помажь кремом, – сказала я. – И оставь полежать голеньким, пусть кожа проветрится. От этого раздражение пройдет.
Она склонилась над ним, сняла ползунки и расстегнула подгузник, нанесла крем на покрасневшую кожу.
– Какой ужас, правда?
– Немного свежего воздуха, и все пройдет.
