Но сила не в ноже, а в держащем его человеке. Даже сейчас Никки понимала, чего я стою.
– Она катала меня в своем дерьмовом «бьюике», совсем как тебя. У нее в бардачке до сих пор валяется жвачка в виде сигарет? Она до сих пор слушает «Something in the Way», когда ей грустно?
Слушает.
– О, я бывала в ее машине, – сказала Никки. – И в ее комнате. Видела, как она молится на дурацкий плакат с Куртом Кобейном, встает перед ним на колени, будто он бог какой-то. Думаешь, ты первая ее разглядела? Думаешь, ты особенная?
– Я сказала: заткнись.
– Никакая ты не особенная. И близко не лежала. Есть я и Лэйси. А ты – всего лишь жалкий глупый олень, выскочивший на дорогу. В ожидании, когда его собьют.
– Я серьезно, Никки, умолкни. Или…
– Или что, Декс? Я и так в полном дерьме, спасибо твоей безбашенной подружке. И ты тоже. Не хочешь поразмыслить, кто тебя подставил?
– Я знаю Лэйси лучше, чем ты можешь даже вообразить. – Мне казалось, что я говорю не то, что я упустила важный момент или невольно выдала некую тайну, что Никки, раздетая и привязанная к стулу, все равно меня победит, а Лэйси никогда не вернется. Сколько мне еще ждать, спрашивала я себя.
Урок я усвоила. И теперь была готова ждать вечно.
– Это я ее знаю, – возразила Никки и опять ударилась в слезы, будто рыдания могли заставить меня поверить ей или вообще меня трогали. Она плакала, но голос был тверд, словно губы не знали, чем заняты глаза, отрешились от их панического блеска и собирались до конца отстаивать свою жестокую правду. – Я знаю, как она распаляется, и если к ней прижаться, то будто обнимаешь бутылку с горячей водой. Точно она в огне.
– Жалкая попытка, Никки.
– Я знаю, каково это, ощущать ее руки на теле, ее язык у себя рту, я знаю, как она выглядит, когда ее трахают. Это выражение лица, эти удивленные глаза – она будто вот-вот закричит, но только тяжело дышит, а потом кончает.
«Лэйси, вернись».
«Вернись ко мне и заткни ее раз и навсегда».
Совершенно бессмысленно, вот только в этом и был весь смысл, ну конечно, конечно, в чем же еще, в чем, если не в этом, иначе почему все так вышло, иначе почему я здесь оказалась.
«Вернись».
– Я знаю, от чего она становится мокрой. Какой у нее
Если бы не скрипнула дверь. Если Лэйси, воняя табаком, не забралась в вагон. Если бы она не забрала у меня нож. Если бы Никки говорила дальше, нагромождая между нами гору омерзительных гадостей, я больше не выдержала бы, и нож отыскал бы дорогу к ее телу, животу, лицу, горлу, – куда угодно, лишь бы остановить поток лжи. Если бы мне пришлось решать самой, я остановила бы ее. И пролилась бы кровь.
Но появилась Лэйси – как раз вовремя; она удержала меня, шепотом спросила, почему я трясусь, потом прикрикнула на Никки: что ты творишь?
– А что еще мне оставалось? – ласково проговорила та. – Рада, что ты вернулась. У меня созрело еще одно небольшое признание. Может, начнем с того, что случилось с Крэйгом?
Он принес отцовское ружье. Нарядился Славным Парнем[67] и хотел выглядеть соответствующе. Ты ведь понимаешь, что нельзя целиком и полностью возлагать вину на меня, что именно Крэйг привел в действие чеховский закон ружья, а ведь этот парень считал Чехова персонажем «Звездного пути». (Тупой качок
Крэйг показал мне, как стрелять. Встал за спиной, обхватил мои руки своими, положил ладони на приклад поверх моих, и мы вдвоем подняли ствол. Он показал, как целиться, наведя дуло на пивную банку, которую мы поставили на пень, и я почувствовала, как он возбудился, когда мы нажимали на курок. Как думаешь, что его завело? Мое тело, прижатое к его телу, тяжесть ружья, предвкушение выстрела или ощущение могущества, потому что он умеет нечто такое, чего не умею я, благодаря чему я ненадолго стала марионеткой в его руках? «Оттяни, дыши, расслабься, внимание, давай! Жми! Давай!»
Вес.
Разумеется, я промазала. Даже с его помощью. Мы все слишком набрались, чтобы попасть в мишень, даже Крэйг, который упражнялся с семи лет, даже Никки, человек-пуля. Забавно, что только она отказалась притрагиваться к ружью.
Впрочем, ей нравилось смотреть, как мы стреляем.
Ей всегда нравилось смотреть.
